Другие

      Тогда это все и началось.       Он не мог точно определить это самое «тогда», потому что не сразу понял произошедшего, не сразу заметил отсутствие других Больших Людей, даже не сразу сообразил, зачем из белых пустых коридоров и комнат с решетчатыми окнами Они переселили Его и еще нескольких детей, которых Он привык про себя называть просто Другие (а вслух Он с ними никогда не общался, потому что это не было нужно ни Ему, ни им), в такие же пустые и белые комнаты, но в которых уже не было ни окон, ни решеток. Только белые лампы на потолке с их поразительно резким светом. Он заметил, что утром и днем их свет не такой яркий, как вечером и ночью. Он даже проводил эксперименты, слезая по ночам с кровати и выглядывая в коридор, где лампы никогда не выключались. В одну из ночей Большие Люди поймали Его за этим занятием, а на следующую ночь Он не смог открыть запертой двери, и Ему пришлось выглядывать в стеклянное окошечко на ней, в которое свет практически не попадал.       Они были первым звонком, эти лампы, сказавшие Ему, что все снова встает с ног на голову, когда Он уже, казалось бы, привык к тому миру, в котором Она оставила Его совершенно одного. Дни пролетали незаметно для Него в паре коридоров и комнат. У Него была своя крошечная комната и кровать. Были и другие двери, которые вели в другие белые крошечные комнаты, Он знал, что один из Других, как и Он, если не может уснуть ночью, смотрит в отверстие на двери. Иногда ночью их взгляды встречались, но Он не думал придавать этому значения. Большую часть дня Он проводил отдельно от Других, Большие Люди водили Его по белым пустым коридорам, оставляли надолго в белых пустых комнатах, а иногда усаживали в пугающих кабинетах, где за стеклянными дверцами шкафов находились блестящие острые предметы и шприцы.       Он точно не знал, зачем они заставляют его есть белые горькие таблетки, но никогда этому не противился, потому что Ему было все равно. Когда Она еще была жива, Он видел, что Она тоже ела такие, или, может, чуточку другие таблетки. Она запрещала ему притрагиваться к ним, но Он всегда хотел их попробовать. Он подумать не мог, что они окажутся такими горькими, что Ему сведет зубы и челюсти.       – Вот, – один из Больших Людей протягивает Ему таблетки, лежащие в маленьком пластмассовом стаканчике, в другой руке у него стеклянный стакан с водой, но Ему совершенно не хочется пить, поэтому Он игнорирует воду и просто опрокидывает содержимое пластмассового стаканчика себе в рот. Он сразу ощущает, что тут что-то не так, но машинально уже начинает пережевывать таблетки.       – Эй-эй, что ты делаешь! – Большой Человек крепко хватает Его за плечи и пытается всучить Ему в руки стеклянный стакан с водой, но Он просто не в силах прекратить плеваться, почему-то руки сводит так же, как и челюсти. Большому человеку приходится самому вливать Ему в рот воду, отчего Он давится, но напряжение и горечь во рту потихоньку уходят.       – Черт, – говорит Большой Человек и встряхивает руками, потому что облил рукава белого плаща водой. – Их не надо жевать, понимаешь? Глотай вместе с водой... Принесите еще!       В первые дни, когда Он отказывался пить горькие таблетки, они просто делали Ему уколы, и это было даже хуже, вид крови Его пугал до того, что Он терял сознание, а приходил в себя от едкого запаха, подсовываемого Ему под нос Большими Людьми. Он быстро усвоил, что лекарства, которые Ему дают, всегда имеют отвратительный вкус и даже запах, они Ему не нравились, но Он продолжал их принимать, потому что боялся Больших Людей и боялся им перечить. Он знал, что они сделают, если Он не будет слушаться, и уколы были самым безобидным из этих наказаний.       Сначала Он совершенно не понимал смысла принимаемых Им и Другими таблеток, они были невкусными, ими нельзя было наесться, но Большие Люди продолжали каждое утро и каждый вечер давать их Ему, и Он покорно глотал, с удивлением отмечая, что с каждым приемом Ему становится гораздо лучше, чем было. Он даже заметил, что Большие Люди начали относиться к Нему мягче. Он достаточно быстро понял, что если будет делать все, что они скажут, они не будут к Нему грубы, как к Другим и, порою, друг к другу. Хотя еще Он заметил, что к девочкам Большие Люди относятся не так, как к Нему, как бы хорошо Он себя ни вел. Он сильно не задумывался над этим, хотя Ему было немного грустно, но Он принял это как факт, что в мире Больших Людей это нормально, а если Он будет возмущаться, то Ему тоже вколотят успокоительное и запрут в комнате.       Потом, спустя какое-то время (но Он до сих пор не до конца понимал, как это время течет, и минуты казались ему большим отрезком времени, чем день или неделя), к таблеткам присоединились уколы, и Он даже уже привык к ним и больше не терял сознание. Он научился даже не чувствовать боли от иглы, а иногда даже удивлялся, что действительно ничего не чувствует. Белые коридоры и белые комнаты превратились в один огромный мир, за пределами которого ничего нет, а Белые Люди стали Покровителями, к которым можно было обратиться, если тебе плохо и нужен еще один укол или еще одна таблетка. И только память о Ней до сих пор мучила Его днем и ночью. Он знал, что Ее больше нет, Он знал, что никогда Ее не увидит, но Он продолжал любить Ее за то, что Она была, как бы Покровители ни пытались убедить Его в обратном. А им, думал Он порой, совершенно не нравится, что Он Ее вспоминает, поэтому Он прекратил говорить о Ней вслух, и Она тоже превратилась во что-то огромное и большее, чем просто человек. Но Он продолжал Ее любить.

***

      Я кручу ручку в своей руке, скользя глазами по уже написанным строчкам.       Буквы уже перестали быть корявыми, они перестали заваливаться на бока, перестали дрожать, я даже могу написать строчку, и она не съедет вниз. Большую часть своего свободного времени я провожу за написанием. Неважно чего, потому что почти любой текст, который я пишу, теперь никогда не станет расплываться. Я взял под контроль буквы, но об этом не знает никто. Гром и остальные не против того, что я что-то записываю, но для них ситуация не меняется. Я пробовал. Я пытался показать им написанное, но они не умеют обуздывать буквы, они не могут заставить их стоять на месте. Притвориться, что и я сам этого не умею, не так уж и сложно. Наверное, я просто боюсь, что они отвернутся от меня, потому что я уже не такой, как они. Я какой-то неправильный Другой, какой-то неправильный Покровитель. Я кто-то, кто, наверное, сильно похож на Друга Моего, которого Гром не любит, хотя я так и не понял, за что.       Сейчас в комнате тихо и пусто, потому что на улице потеплело, и Покровители повели Других и всех желающих на пляж к морю, потому что они считают, что свежий воздух очень полезен. Они собрали многих Других из левого коридора, и почти вся первая группа отправилась со всеми, потому что Рыбке очень захотелось слепить дом из песка, а отказать ей в этом никто не смог. Я отказался, сославшись на то, что кому-то нужно остаться с Крабом, у которого желания ковылять вниз со склона не было по причине того, что от жары у него опять разболелись кости. Его нет в комнате, потому что Покровитель увел его вниз на второй этаж на какие-то процедуры.       Пока никто мне не мешает, я решаю заняться записыванием своих снов. Их было уже несколько, почти каждую ночь мне что-то снится. И чем больше я вникаю в происходящее во снах, тем больше нахожу совпадений. Я помню разговор Нашего Главного с Главным Покровителем в комнате отдыха, я помню все про эксперименты, которые надо мной и над моими друзьями ставили (я даже принимаю это как истину), и все, что происходит с Ним, так похоже на то, о чем говорили Покровители, что я невольно пугаюсь того, что Наш Главный был прав – может, это мои воспоминания?       Но потом я вспоминаю о Ней и откидываю эту возможность прочь. Какие бы дикие совпадения ни виделись бы мне в этих снах и в той жизни, которой я жил до дома, они не реальны. Просто потому, что для Него Она имела огромное значение даже после всех экспериментов, что ставили на Нем, когда, по сути, Он должен был совсем Ее забыть, а для меня Она оставалась просто не очень приятным персонажем этой истории. Именно так, но Он бы никогда о Ней так не подумал. Он не был мной. Возможно, меня никогда не было в том доме, а на моем месте был Он, ведь я помню себя не так долго – всего три года. Три года прошло с тех пор, как тот дом сгорел. Это не я помню красные машины, это Его воспоминания. Это не гипноз Нашего Главного пробудил сны, они в любом случае начали бы мне сниться. Если бы на моем месте был Он, не было бы ни Знаков, ни Предупреждений. Он был бы просто еще одним Другим из левого (а, может, и правого) коридора третьего этажа.       Я оставляю свою книгу в покое и спрыгиваю с кровати на пол, подхожу к окну и выглядываю на улицу. Мне видно, как на пляже шатаются Другие, как Покровители расхаживают среди них, пристально следя за порядком. Я пытаюсь отыскать глазами наших, но никак не могу их найти. Ни белобрысой макушки Грома, ни длинных темных волос Визг – ни по каким другим критериям отличить их от Других невозможно. У меня слишком плохое зрение, чтобы с такого расстояния точно знать, кто есть кто.       Возможно даже, что Покровители устроили эту прогулку по причине того, что в круглой комнате сломался телевизор. Меня не было на третьем этаже, когда это случилось, но из разговоров, ведущихся в доме, можно было сказать, что кто-то повредил провода, а когда телевизор перестал получать сигнал, кто-то в сердцах бросил в него что-то тяжелое, разбив окончательно. Потеря телевизора очень огорчила Других, Покровителям стало сложно контролировать всех без его помощи, поэтому они придумали эти прогулки, потому что физическим трудом невозможно загрузить на весь день. Возможно, завтра я спущусь к морю с остальными, я давно не был на пляже.       Сидеть в пустой комнате надоедает, и я выхожу бродить в коридоры, думая о том, что, может, дверь на улицу открыта, и я смогу хотя бы прогуляться по двору, как обычно. Третий этаж встречает меня удивительной для него тишиной. Пара людей Извне в синих комбинезонах и без плащей в круглой комнате возятся с проводами телевизора (мне кажется, что Покровители привезут новый), несколько Покровителей присматривают за теми, кто остался в доме, чтобы Другие не мешали работникам чинить проводку.       Покровитель машет мне рукой, чтобы я не шатался вокруг и не мешал работать, и я благоразумно ухожу с этажа, решаясь все-таки проверить, открыта ли дверь на улицу. Меня никто не останавливает, и я выбираюсь во двор. Мне сразу же бросается в глаза большая машина с ярко раскрашенным кузовом, возможно, на ней приехали люди Извне, что чинят сейчас телевизионные провода в круглой комнате. Кузов у машины открыт, на земле, на коробке, стоит телевизор с третьего этажа с разбитым экраном. Мне становится интересно, и я подхожу ближе, чтобы рассмотреть повреждения. Телевизор меня никогда не интересовал, если не считать случая, когда на его экране появилась зеленоволосая женщина с оторванным ухом.       В таком виде телевизор работать не может, если его не включить в розетку, поэтому я без опаски подхожу поближе, прикасаясь пальцами к разбитой части экрана, где, как мне кажется, я вижу неяркий свет – белую точку. Мне становится еще интереснее, и я зачем–то нажимаю кнопку включения, хотя отлично понимаю, что от этого не будет никакого толка. Тем не менее, экран взрывается красками. Из-за трещины на экране сложно сказать, что именно показывает телевизор, но я никогда не мог отличить отдельные картинки, как бы ни всматривался. Иногда я думаю, что раз уж научился обуздывать буквы, то и с телевизором могло бы что-то выйти. Только проверять мне почему-то не приходило в голову.       Дверь машины внезапно открывается, и оттуда выскакивает какой-то человек в синем комбинезоне.       — Эй! — окликает он меня, и мне приходится поднять на него глаза. — Отойди оттуда, не трогай ничего!       Меня немного пугает и сбивает с толку его реакция. Он же не Покровитель, верно? Я так привык уже, что люди Извне никогда со мной или с Другими не разговаривают без одобрения Покровителей, что меня даже удивляет то, что он не только говорит со мной, но даже запрещает мне что-то делать. Покровители всегда очень осторожно относились к тому, чтобы никто из людей Извне (исключения делались для некоторых, но далеко не для всех) не разговаривал с нами и, наверное, даже с нами не встречался.       — Давай, иди, куда шел, — чуть более спокойно продолжает человек, видимо, разглядев непонимание на моем лице. Я кидаю взгляд на экран телевизора, но он больше не светится.       — Успокойся, приятель, — внезапно раздается за моей спиной чей-то смутно знакомый мне голос, и я оборачиваюсь, надеясь увидеть кого-то из Покровителей, но толстый огромный человек, идущий к нам, не носит белого плаща, да и в Доме я его никогда раньше не видел. — Он просто полюбопытствовал.       Человек приближается к нам и кладет свою огромную ладонь с короткими толстыми пальцами мне на плечо, отчего тут же хочется скинуть ее, но таким жестом можно рассердить этого человека, чего делать мне совсем не хочется, поэтому я сдерживаюсь. Человек в синем комбинезоне что-то бурчит себе под нос, но от нас отворачивается. Толстяк похлопывает меня по плечу и несильно толкает вперед, как будто приглашая прогуляться.       Мы отходим ближе к крыльцу, наблюдая за тем, как человек в синем комбинезоне приближается к телевизору и поднимает его, убирая в коробку, а затем в кузов машины. Он достает оттуда другую, облокачивается о бок автомобиля и закуривает, иногда поглядывая в нашу сторону.       — А я знаю тебя, — говорит толстяк хриплым низким голосом, и я вспоминаю, почему этот голос показался мне знакомым. Это он пару месяцев назад приезжал в дом и разговаривал с Главным Покровителем в кабинете Нашего Главного. Мне не очень нравится человек, который серьезно думает, что Наш Главный был готов застрелить меня из пистолета, ведь, кажется, именно так он сказал Главному Покровителю в разговоре. Мне интересно, откуда этот человек знает меня, ведь мы никогда не виделись. Я не успеваю задать этот вопрос, успеваю только подумать, но толстяк уже отвечает на него:       — Читал твое личное дело и еще кое-какие записи твоего бывшего... консультанта, — говорит он, запнувшись на последнем слове, как будто хотел сказать что-то другое, но вовремя остановился. Он хлопает по карманам своего обширного пиджака и достает пачку сигарет и зажигалку.       — Здесь нельзя к-курить, — зачем-то говорю я, хотя мне все равно, что он будет делать. Толстяк замирает, глядя на меня, а потом щелкает зажигалкой и затягивается, выпустив дым и убрав пачку обратно в карман, он улыбается мне и говорит, что об этом все равно никто не узнает. Я пожимаю плечами.       — Я хотел поговорить с главным врачом, — продолжает толстяк, — но его не оказалось на месте.       Мне не совсем понятно, зачем он мне это говорит, но я на всякий случай киваю, оглядывая его потное и красное от жары лицо. Я думаю о том, что никогда раньше мне еще не доводилось встречать таких тучных людей.       — Он против того, чтобы я с тобой разговаривал, — продолжает толстяк, глядя куда угодно, но только не на меня. Мне и самому не хочется на него смотреть, наверное, со стороны можно подумать, что мы просто стараемся друг друга не замечать, — но у меня есть к тебе вопросы. О твоем консультанте.       У меня возникает желание уйти, но я понимаю, что это будет странно смотреться, если я просто развернусь, этому человеку ничего не будет стоить остановить меня или просто преградить путь в холл дома. Он выкидывает сигарету в урну и, наконец, оглядывает меня, скорее оценивает, и что-то знакомое есть в этом взгляде – что-то совершенно Покровительское.       — Я н-ничего не помню, — пытаюсь я заверить его, чтобы толстяк отстал от меня, но он качает головой, как будто его не интересует то, что я помню, а чего нет.       — Меня не интересует то, чего ты не помнишь. Мене важно то, что рассказывал тебе твой консультант. Он ведь много говорил о том, что было до этого… — он думает несколько секунд, — …дома.       «И что?» — думаю я, не зная, что ответить этому человеку. Наш Главный не очень подробно рассказывал мне о том доме, где я был раньше, он вскользь упоминал об экспериментах, он даже пытался уверить меня, что так было необходимо, что это была вынужденная мера для моего восстановления. Гораздо информативнее его рассказов был подслушанный давным-давно разговор или мои сны, хотя в тот момент они мне еще не снились. Я понимал, почему он так делает. Он не хотел, чтобы я чувствовал себя обманутым и использованным, в конце концов, он был уверен, что эта информация подорвет мое, на его взгляд, нестабильное состояние, а будучи Покровителем и моим, как говорит толстяк, консультантом, он не мог этого допустить. Он пытался рисовать мне хотя бы относительно хорошее прошлое, и мне сложно было обвинять во лжи человека, который просто не хотел делать больнее. Я поражаюсь самому себе, что за все время наших с ним откровений я так и не сболтнул ему того, что знаю все уже давно. Меня сбивает с толку тот факт, что толстяк, будучи хорошо осведомленным в делах Нашего Главного, спрашивает меня, о чем тот со мной разговаривал на наших встречах. Я пытаюсь вспомнить, вел ли Наш Главный записи, помимо записей на диктофон или в свой блокнот.       — Так он рассказывал тебе о том, что там было? — спрашивает толстяк, настойчиво глядя на меня, и мне становится неуютно под этим взглядом.       Но что он может знать о том, что там было? Точно об этом не знает никто, даже прошлый Главный Покровитель этого дома, от которого и поступила вся та информация, о которой я знаю, строил догадки лишь над парочкой каких-то документов. Даже в свои сны я не могу верить, потому что не уверен, что то, что происходит во снах, происходит именно со мной. Я не знаю, что сказать толстяку, и не собираюсь говорить ничего, хотя он выжидающе смотрит на меня. Спасение от этой гнетущей тишины приходит неожиданно, я слышу за своей спиной неприятную речь Покровителей, а обернувшись, замечаю Главного Покровителя, который идет в нашу сторону. Мне сложно определить, рассержен он тем фактом, что толстяку все же удалось дорваться до меня и начать расспрашивать, или просто ему неприятно видеть его здесь, так как в последнее время я не видел его ни разу без нахмуренных бровей и глубокой складки на лбу.       Толстяк шагает Главному Покровителю навстречу, протягивая ему свою огромную ладонь, которую тот пожимает, хотя и, кажется, не без раздражения.       — Я вас как раз искал, — басит он, не давая Главному Покровителю вставить слово. Тот смотрит на меня, замершего рядом, и, нахмурившись еще больше, спрашивает толстяка:       — Вы донимали его расспросами?       — Спросил кое-что, — соглашается толстяк, игнорируя и нахмуренные брови, и явную неприязнь к его персоне. Прежде чем Главный Покровитель набирает воздух в легкие, чтобы еще что-то сказать, он сует руку за пазуху, извлекая из внутреннего кармана пиджака какие-то помятые бумажки, сложенные несколько раз, и демонстрирует их Главному Покровителю. — И это действительно важно, думаю, вы должны дать мне поговорить с парнем…       — Здесь кончаются ваши полномочия! — Я впервые вижу, чтобы Главный Покровитель был настолько рассержен. — Здесь я решаю, можете ли вы разговаривать с пациентами или нет!       Я ловлю себя на мысли, что до сих пор стою столбом рядом с рассерженным Покровителем и человеком Извне, на которого крики, кажется, совершенно не действуют. Он спокойно глядит на Главного Покровителя, время от времени обмахивая покрасневшее лицо помятыми бумагами, и равнодушно слушает о том, что он не имел права сюда проникать, пользуясь своими положением и возможностями.       Когда Главный Покровитель останавливается, чтобы перевести дыхание, толстяк, не изменившись в лице, снова протягивает ему бумаги и говорит, что его приезд был, конечно, поспешным, и он должен был предупредить заранее. Он говорит, что узнал кое-что очень важное не только для его расследования, но и для Главного Покровителя, поскольку это касается моего и, возможно, не только моего лечения. Он говорит, что может проверить эту информацию только одним способом, и для этого ему понадобилось приезжать сюда. И для этого ему понадобился я. Он смотрит на меня мимолетно, но серьезно, его деловой и спокойный тон, кажется, приводит Главного Покровителя в себя. Мне кажется, что он даже жалеет, что не сдержался.       — Хорошо, — холодно, но уже спокойнее говорит он. — Пойдемте в мой кабинет.       Забрав протягиваемые ему бумаги, он идет ко входу, даже не обернувшись на меня, как будто совершенно забывает о моем существовании, но толстяк машет мне рукой. Я не уверен, что мне стоит идти за ним, но я останавливаюсь на мысли, что если Главный Покровитель не захочет, чтобы я участвовал в их разговоре, он просто отправит меня в комнату, хотя меня, признаться, распирает любопытство пополам с беспокойством. Опять речь шла обо мне, и опять это касалось того, что было до дома. Мало мне подслушанных тайн и неверных ответов, мало этих снов и личных догадок, до сих пор раздирающих мой разум воспоминаниями о Ней и о Нем. Но все равно что-то заставляет меня трястись от напряжения, желая узнать о том, что написано у толстяка на его бумажках.       Кабинет Главного Покровителя находится на первом этаже, впрочем, так было всегда, хотя помещение поменялось. Чисто территориально, потому что внутри все осталось таким же, как было раньше – стерильно-чистый кабинет, который выглядит так, будто бы там появляются раз в месяц. Даже кабинет Нашего Главного выглядел как-то уютнее, хотя мне сложно объяснить, почему.       Пока Главный Покровитель, сидя за своим столом, читает те бумажки, которые ему передал толстяк, я спокойно сижу на стуле возле двери, сложив руки на коленях и стараясь выглядеть незаметнее, чтобы меня раньше времени не выставили за дверь, окажись так, что информация не будет предназначена для моих ушей, по мнению Главного Покровителя.       Он читает бумаги с непроницаемым лицом, но в один момент все как-то быстро меняется, Главный Покровитель опускает руки на стол и глубоко вздыхает, потирая ладонью лоб. Жест этот выдает в нем реакцию человека сильно расстроенного, усталого и обескураженного одновременно, я даже ерзаю на ставшем вдруг твердым сиденье стула, остро прочувствовав обеспокоенность. Пожалуй, только толстяк выглядит спокойным, судя по всему, ввиду того, что уже все знал. Я почти теряю надежду, что смогу узнать то, что написано в этих бумагах, когда Главный Покровитель снимает трубку телефона и говорит туда:       — Пусть кто-нибудь зайдет в мой кабинет.       — Ну так что? — переспрашивает толстяк. — Я смогу с ним поговорить?       — Нет, — отвечает Главный Покровитель, и я полностью убеждаюсь, что меня сейчас попросят покинуть этот кабинет, а тот, кого Главный Покровитель вызвал по телефону, конечно же, проследит за тем, чтобы я не подслушивал под дверью.       — Мы с вами сами об этом поговорим.       — Но…       — Он общался со своим консультантом больше трех месяцев, нет оснований полагать, что ваши вопросы будут кому-то полезны, — отвечает Главный Покровитель. Некоторое время висит тишина, а потом толстяк равнодушным тоном говорит, что главному врачу, конечно же, лучше знать, и он не собирается настаивать. Через какое-то время раздается стук в дверь, Покровитель кивает мне, и больше ничего не остается, кроме как подняться со стула и выйти в коридор.       Мы не успеваем сделать и пару шагов, как Покровитель замечает в конце коридора Другого. Тот стоит у какой-то двери, ведущей в какой-то кабинет, и настойчиво дергает ручку, наваливаясь на дверь плечом. Я мимолетно отмечаю про себя, что двери на первом этаже все открываются наружу и что Другому надо лишь потянуть на себя, а не толкать, чтобы дверь открылась. Почему ему не приходит такая мысль в голову, так и остается для меня загадкой. В следующее мгновение я почти благодарен этому пареньку за то, что он оказался на первом этаже.       Покровитель, оставив меня стоять в коридоре, направляется к Другому, окликая его по дороге, тот, не оставляя своих попыток справиться с дверью, глядит на него из-под челки, спадающей ему на глаза, и этот взгляд кажется мне не очень добрым. Покровитель уже протягивает к нему руку, чтобы схватить его за плечо, как вдруг Другой, замахнувшись, пинает его в колено. Не ожидавший ничего подобного Покровитель удивленно ахает и теряет равновесие, впрочем, успевает схватиться за стену. Другой отскакивает и не очень быстро, словно замедленно, ковыляет к повороту для того, наверное, чтобы скрыться с места своего преступления. Покровитель, ругаясь и прихрамывая, отправляется следом за ним. Я не сомневаюсь, что он его догонит. Несмотря на то, что прихрамывает, он передвигает гораздо проворнее, чем Другой.       Я отмечаю про себя, что обо мне совершенно забыли, и делаю несколько шагов к двери, откуда совсем недавно вышел. Конечно, это не останется безнаказанным и незамеченным, ведь в коридоре висит камера, и то, что я стою возле двери, может показаться кому-то странным, а учитывая то, что только что произошло, так и вовсе в коридоре скоро окажется несколько человек. Тем не менее, я решаю не терять времени и тихо подкрадываюсь к двери. Звуки из-за нее доносятся приглушенные, и мне приходится как следует напрягать слух, чтобы что-то расслышать.       — … промах? Никто и подумать не мог, что эти документы поддельные.       — Видимо, вы надеялись, что не пойдете по стопам вашего предшественника, — говорит толстяк, и стул, на котором он сидит, страшно скрипит.       — Не моя вина в том, что соответствующие органы не работают так, как следует. Я, конечно же, разбирался с тем делом, ведь у меня здесь соответствующие пациенты, но он сменил имя.       — Да, и не один раз, — стул толстяка снова скрипит, я думаю, что он может даже сломаться под ним. — Он, женившись, взял фамилию супруги. Она, кстати, и передала эту информацию. После его смерти ей начали приходить счета за квартиру, которую он снимал втайне от нее, там же было достаточно доказательств. Только вот тот самый диктофон мы там не нашли.       — Что вас больше интересует? Диктофон, или то, что преступник, бывший когда-то замешан в эксперименты над детьми, получил здесь работу?       — Знаете, бывший директор заподозрил его даже будучи смещенным со своего поста, он ведь не просто так передал вам все те сведения. Впрочем, его самоубийство так и остается непонятым. Сложно поверить в то, что у него просто проснулась совесть…       — Это какой-то цирк, — говорит Главный Покровитель. — Когда началась его карьера? Кем он был в той клинике? Санитаром? Уж явно не главным врачом! Откуда у него все эти сведения об экспериментах? Он действительно был один из ответственных за это лиц? Я просто не могу в это поверить… Я лично информировал его о том, что происходило с этими детьми, а, оказывается, он сам мог бы рассказать мне об этом.       — Ну, теперь нам этого точно не узнать, — как-то слишком спокойно говорит толстяк. — Может, он был зачинщиком, может, нужная информация попала к нему случайно, и он боялся, что его обвинят во всем. Неудивительно, что в то время он предпочел сбежать, чем иметь дело со следствием, учитывая все то, что происходило в стране.       — Ну, а сейчас? — продолжает возмущаться Главный Покровитель. — Когда все, кажется, уже устаканилось? Почему я узнаю эту информацию от частного заинтересованного лица, а не от соответствующих служб?       — Дело закрыто, вы об этом знаете, — стул под толстяком снова жутко скрипит, съедая часть звуков. — Да и вам самому лучше знать, что ситуация, как бы все ни устаканивалось, не меняется…       Мне начинает казаться, что пора прекращать подслушивать под дверьми. Есть информация, знать о которой иногда совершенно не нужно. Слишком много экспериментов за мою не очень длинную жизнь. Меня бросает в дрожь от того, как сильно я доверял Нашему Главному.

***

      Я совершенно забываю о том, что случилось на улице, когда меняли телевизор в круглой комнате, потому что все мои мысли на следующие несколько дней заняли размышления другого толка. Хуже всего было то, что я не мог рассказать об этом Грому. Я сам не понимаю, почему не мог, но выдавить из себя несколько слов о том, кем оказался Наш Главный, было сложно. Обиднее всего, что я настолько ему доверился, что рассказал о том, о чем нужно было молчать, особенно в разговоре с Покровителями.       Меня нашли через несколько часов за углом дома, в том самом месте, где я так любил раньше проводить время. Меня переполняли воспоминания о Друге Моем, о том, что именно на этом месте мы с ним и познакомились, и я даже не сразу заметил, что ко мне приближаются. Они, конечно же, поняли, что я подслушивал – камеры выдали все мои секреты, впрочем, меня это мало волновало. Взгляд Главного Покровителя был какой-то странный, как будто ему было стыдно, но на него я не обижался. Обиднее было то, что я, будучи совершенно уверенным, что поступаю правильно, не смог разобраться как следует. Хотя как бы я мог узнать? И где были Знаки и Предупреждения? Почему они не подсказали мне правды? Было обидно и на них – они не подсказали, кем являлся Наш Главный, но с каким-то, как мне казалось и кажется, злорадством, подстроили все, чтобы я мог узнать об этом уже спустя время. Иногда мне кажется, что они хотели убить Нашего Главного, и я им в этом помогал. Если бы меня не нашли тогда, я, наверное, совершенно бы свихнулся от этих мыслей.       Я сказал тогда Главному Покровителю, что не желаю этого обсуждать, и на удивление он не стал настаивать.       Все эти события навели меня на мысль, что я больше не могу доверять кому-то, кроме моих друзей и Друга Моего. Он был далеко, камер в доме было много, и не представлялось возможности с ним связаться. Впрочем, пора было заканчивать всю ту ложь и недосказанность, которая сквозила между мной и моими друзьями. В тот же вечер я попросил их собраться в нашей комнате и, запинаясь чаще обычного, останавливаясь, чтобы перевести дыхание и дать сердцу успокоиться, рассказал им обо всем. Единственное, о чем я умолчал в своем рассказе – история о Нем и о Ней. Это было нечто сокровенное и настолько личное, а пример Нашего Главного настолько показательный, что я дал себе слово больше ни с кем не говорить об этом. В конце концов, это была не моя история, и мне не следовало кричать о ней на каждом углу.       Они слушали молча, Визг почему-то плакала, и мне было стыдно, как будто я специально ее обидел, мне даже хотелось заплакать вместе с ней, но я старался себя сдерживать, хотя холод пару раз подкашивал мои колени, а однажды даже почти добрался до моей головы. На Грома я старался не смотреть – признаваться в откровенном предательстве ему было слишком сложно, и меня очень удивил тот факт, что он не рассердился. Они убеждали меня, что не обижаются, что даже понимают, почему я молчал, но у меня в голове до сих пор вертится мысль о лживости их слов – нельзя простить такого на самом деле. Где-то в глубине души каждый из них люто ненавидит меня за то, что я сделал. Играет ли со мной моя совесть, и ничего подобного нет в их мыслях, или же я очень чутко уловил правду, мне никогда не узнать. Облегчения от того, что я, наконец, раскрыл свои карты, не было. Больше всего хотелось умереть в этот момент и во многие последующие.       — Ничего, — сказал тогда мне Гром. — Остался последний Поиск, потом уже не будет важно, кто и что сделал. Я тебе много раз говорил – просто забудь.       Я хватаюсь за свои сны, пытаясь увидеть в них знакомое лицо и понять, правда ли все то, что я узнал о Нашем Главном, но сны избирательны, слишком образны, а лиц в них нет – лишь размытые пятна. Действительно ли он был в той клинике, ставя на Нем эксперименты, или меня опять вводят в заблуждение? Я понимаю, что меня запутали уже давно, и хочется лишь одного – чтобы оставили, наконец, в покое. Это чувство позаимствовано у Него. Он тоже хотел, чтобы Его забыли, оставили в той квартире, где Он провел лучшие, по Его мнению, дни своей жизни. Мне сложно с этим согласиться, хотя, что греха таить, этот дом для меня такая же квартира, а Гром и остальные – такая же Она. Даже немного страшно становится после таких мыслей.       Толстяк так со мной и не поговорил, должно быть, Главный Покровитель настоял на том, чтобы он вообще не приезжал сюда. Не знаю, о чем они там договорились, но я бы предпочел никогда больше с ним не встречаться – толстяк не вызывал во мне никаких приятных чувств, ни до того, как я узнал правду, ни после. Из всей этой ситуации мне стало действительно ясно только одно – мои друзья на самом деле не помнят того, что было в том доме, и мой рассказ подействовал на них сильнее, чем я ожидал. Не знаю, почему так вышло, что некая истина открылась только мне. Я даже не знаю, хорошо это или плохо.

***

      Несколько недель проходят слишком быстро для меня, наполненные какой-то апатией и усталостью – мне кажется, что Гром и другие перестают со мной разговаривать, хотя на самом деле это я намеренно избегаю их, все еще не в силах простить себе того, что сделал. Жаба качает головой и говорит, что мои переживания – всего лишь пустяк, и ее непонимание бьет сильнее, чем недоверие Покровителей. За всем этим очень сложно уловить то чувство, которое всегда предшествует Знакам и Предупреждениям – как будто что-то нависает над домом, как тучи.       Я вспоминаю произошедшее во дворе несколько недель назад, когда впервые встретился с толстяком, только тогда, когда уже поздно думать об этом. Знак оказывается настолько прозаичен, что я до сих пор не могу понять, как мог просто забыть об этом. Связь его с Предупреждением была слишком неуловима, но вместе они давали четкую картину того, что должно произойти на Поиске. Но о Поиске и Предупреждениях ни я, ни мои друзья в то время были не в состоянии думать.