Ебать как я люблю осень

POV Усачева Я устал. Никакие уговоры друзей уже не помогали, да и самовнушение впервые не подействовало. Эйфория после встречи с Максом исчезла, когда я оказался за кулисами, понимая, что вокруг меня – обзорщики, в зале – фанаты, а мне ни сбежать из клуба, ни напиться невозможно. Пока, по крайней мере. Стало ещё хуже, когда я оказался на сцене. Как – не помню, как будто толкнул кто-то в спину, хотя я сам знал, что и когда мне нужно было объявлять. В зал смотреть не хотелось, яркий свет бил по глазам, я улыбался и пытался собраться, потому что мне казалось, будто это всё ненужно, как, например, любая официальная часть праздника: слова одни и те же, люди скучают и ждут, когда уже можно разойтись по домам или перейти к более интересной части. Впрочем, так думал только я, потому что фанаты искренне веселились. И многие рады были меня видеть. Этот факт доставил бы мне удовольствие, если бы пять минут назад они так же радостно не встречали какую-то неизвестную никому группу. А потом я увидел Илью. Я не сразу понял, что такое произошло, почему взгляд задержался, а внутри будто всё рухнуло. Только его и не хватало в этот и без того «чудесный» вечер. Стоит ли говорить, что с подросткового возраста я чувствовал странную неприязнь к толпе, к вечеринкам, и поэтому тогда я с облегчением уходил со сцены, разговаривал с Мишей и старался смотреть концерт. Миша, видя мое состояние, потащил в комнату ко всем нашим – выпить, расслабиться и просто поговорить. Там я хотя бы не чувствовал себя не в своей тарелке. Но странное ощущение не проходило, мне всё казалось, будто что-то должно произойти, что-то неприятное и жуткое даже. Я не удивился, когда Илья зашел в комнату. Все ему были рады, а я пил вино и понимал: посидим чуть-чуть, отметим, а потом спокойно разойдемся по домам. Хотелось надеяться. Мэд разглядывал меня и, кажется, думал, будто я не замечаю. Такое со мной впервые было, вообще-то. Я прекрасно знаю, что всё, чего я добился, я заслужил. Поклонниц куча, и пусть половина из них ещё не достигла совершеннолетия, всё равно постоянные признания в любви не могли не льстить. Хейтеров тоже хватало, но кто их слушать-то будет? Уж точно не я. Мне было абсолютно плевать, что из-за моей внешности меня считали (точнее, просто называли) геем. Уж лучше так, чем быть неотесанным мужиком, вечно бухающим и курящим, на которого и смотреть-то жалко. Мне всё нравилось, моим друзьям всё нравилось, я нравился девушкам… Так почему, черт возьми, меня всегда так задевали его комментарии?! Мэддисон первые месяцы нашего знакомства никогда не проявлял этой странной агрессии. Уже потом началось что-то странное, и меня нереально напрягало то, что его отношение ко мне изменилось. И я не мог до сих пор понять причину, стараясь всё время отвечать стебом на стеб или не обращать внимания. Но не в этот раз. Когда шум голосов был слышен не так сильно, мне стало легче. В туалете не было никого, но это длилось недолго. Илья легко оставил свою блондинку и зачем-то пошел за мной. Что за человек, у него Ксюха дома («А вот об этом лучше не вспоминать, Руслан», - напомнил я сам себе). Не понимаю. Не понимаю, не понимаю, не могу понять! Зачем Мэд пришел и пытался со мной говорить, даже помочь, зачем он говорит мне это про блондинку? У меня неожиданно голова закружилась, стало так хреново и тошно, обычно после такого состояния наступала апатия. Такая темная и мрачная штука, во время которой мне не хотелось даже с постели вставать. И сейчас отвечал я лениво, заставляя себя быть сильнее. Но всё равно не выдержал. Тоскливо было и хотелось разобраться уже. Я повернулся к нему и смело посмотрел в глаза. Но руки на груди скрестил, я всегда так делаю, когда мне разговаривать страшно или неприятно. Или я просто волнуюсь. - Я не понимаю тебя, Илья. Ты ведешь себя очень грубо по отношению ко мне, эти твои постоянные намеки, твой вечный пошлый юмор. Но у всего должны быть границы и причины. Что тебе от меня нужно? С губ упорно рвалось это «Илья», хотя какой он Илья? Мэд, Мэддисон. Не больше. Вообще-то бить по больному нечестно. Я всегда считал его нормальным человеком, но почему-то сейчас он выбрал наиболее страшный способ убийства во мне последних остатков разума. Он говорил эти слова, они потом ещё долго повторялись у меня в голове, будто меня связали и заставляли слушать что-то противное, страшное, отчего становилось больно. Всему есть предел, и шутки никогда не были ниже пояса. Зачем сейчас-то так? Вспомнилось свое детское желание читать мысли. И сейчас, как мне казалось, я отдал бы многое, чтобы понять, что у него в голове происходит, зачем он говорит всю эту ерунду и почему именно мне. Я не мог даже взглянуть на него, затошнило… вино в голову ударило, что ли? Улыбка получилась вымученной, а вообще хотелось ударить его. Чтобы побольнее и посильнее, чтобы не говорил больше, чтобы не издевался. Я не видел его лица, но воображение подкидывало мне интересные картинки: ухмылка на губах и смех в глазах. Наверняка ведь так и было. Мне будто пощечину дали, я понял, что не могу вот так стоять и отворачиваться… -Ты пьян, Мэд. Иди проспись. Может, он ещё что-то сказать хотел, только в туалет зашел Миша. Последнее, что я увидел – опущенный взгляд и напряженность какая-то. Не смешно больше, да? Я и мысли не допускал, что он говорил всё это серьёзно. Но самое парадоксальное, что я вдруг понял в тот момент, – мне до смерти хотелось этой серьёзности. Миши в туалете не оказалось. Как выяснилось позже, он догнал Мэда, что-то спрашивать начал, а потом вернулся ко мне. Судя по выражению его лица, ему что-то очень сильно не нравилось, а самое последнее, что мне хотелось сейчас делать – это объяснять что-то другу. Но он был необычайно серьёзен, алкоголь никогда не действовал на него так, как действовал на меня, именно поэтому он стоял передо мной и, кажется, собирался выяснить всё до конца. -Выкладывай, Усачев. -Что ты у него узнать хотел? Мы оба знали, про кого идет речь, а лишний раз называть его Ильей мне не хотелось. -Что он опять вытворил. Я усмехнулся и пошел к выходу из туалета. Не было никакого желания продолжать разговор, хотя я и понимал, что Миша помочь хочет и вроде как снова заступается. -Узнал что-нибудь? – уже дергая за ручку, спросил я, но после следующей реплики пришлось остановиться. -Что мы заебали делать из него клоуна. -Что ты сказал? -Интересно стало, что ли? Миша по-настоящему был зол. Я не понимал причины, но знал одно: с ним лучше не спорить. -Он бухой, как всегда, и ещё бы чуть-чуть – прибил бы! Из-за чего опять поцапались?! Что ты сказал-то такого? «Заебали делать из него клоуна?» -Ты меня, блять, вообще слышишь?! – он на крик перешел, и я взбесился. Почему он лез не в свое дело, почему он вообще защищает меня, как будто я четырнадцатилетняя девчонка, чего он разорался, когда мне и так хреново? -Слышу! Да вообще веселый разговор получился! Прикинь, признался мне в любви, правда, интересная тема для разговора?! Яд так и сочился из меня, а потом я выдохся. Тишина била по ушам, но Миша даже не казался удивленным. Он выглядел так, будто что-то понял. Но у меня даже не было сил узнать, что. -Что ты ему сказал потом? -Чтобы он выспался. -Да-а-а, - протянул Дозер, открывая кран с холодной водой, - а тебе не приходило в голову, что он не шутит? -Что? – у меня даже получилось искренне улыбнуться, - а то ты его не знаешь! -Это ты его, кажется, не знаешь. От серьёзного тона мне стало не по себе. -С чего ты взял? -Не слепой, в отличие от некоторых. Теперь понятно, к чему это было про клоуна. Значит так, ща забери свою сумку, едем домой. Проспишься и будешь думать. У тебя поезд завтра вечером. -А… -С Мэдом сам будешь разбираться, не маленький. И, умывшись, Миша вышел из туалета, напоследок кинув такое короткое и такое правдивое: «Идиоты». Именно идиотом я сейчас себя и чувствовал.