Я постараюсь не уничтожить тебя

Семен дошел до курилки и разочарованно посмотрел на одну-единственную фигуру, развалившуюся на скамейке. Романенко делал затяжку, по привычке поднимая сигарету губами так, словно это поможет никотину глубже проникнуть в легкие. В этом было много пафоса, наслаждения... одного из двадцати, которые Глеб позволяет себе в течение дня. У Семена появилась злость и раздражение, просто потому, что кому-то хорошо, да еще и из-за такой мелочи. А еще - желание уйти и покурить на улице, пусть даже там сыро и промозгло: легкий дождик не переставал моросить с самого утра. Подумать только, когда это было такое, чтобы тепло и компанию он променял на холод и одиночество? Времена меняются. Вот и Семен уже почти поменял курс, развернувшись в сторону лифта... Не вышло. - О, Лобаныч, чего стоишь, как засватанный?! Сигареты кончились? Так в чем проблемы?! - Романенко прищурил глаз и протянул другу пачку. - Да, закончились... Купить не успел (как, впрочем, и уйти по-английски), - качнувшись вперед, словно сомневаясь, Семен все же сделал шаг. Затем второй. - Не ссыте, Маша, я не кусаюсь! - Я Дубровский, - поправил он Глеба, и все же подошел, неловко доставая из протянутых "Marlboro" сигарету. - Да хоть Жириновский! - Романенко затянулся. - Не, я тебе говорю, странный ты какой-то... Че, до сих пор от лекарств не отошел? - Угу... - Хреново. Быков, гад бездушный, еще и задание тебе дал, небось! - Одно на весь день. Справлюсь. - Ты, ба... одно на весь день?! - Да. - Сема, послушай мнение опытного человека, - Глеб поднялся и обнял одной рукой Лобанова за плечи, - эта гнида рыжая по-любому тебя на дежурство оставит, попомни мои слова! - Ты бы выражения подбирал, Глеб... - Семен отошел в сторону, освобождаясь от "дружеского захвата", - у стен есть уши. Может, он нас и оставляет на постоянные дежурства из-за нашего длинного языка, - сходу придумал оправдание своему заступничеству интерн. - А ты прав! И вообще, вся наша больница - один сплошной "ухо-горло-нос"! - Смешно. - Хотя, нет, Быков удивил меня сегодня еще больше, чем ты, - Романенко размахивал перед собой сигаретой, зажатой между пальцами, - чувак, я бы тебе посоветовал сходит к астрологу и узнать каким образом расположились планеты на небе, запомнить эту конфигурацию и считать ее самой фартовой в жизни. - Это еще почему? - Ты не въезжаешь? Быков даже не орал на тебя сегодня! Ты реально пропустил несколько дней работы, и давай мыслить на быковский лад: ты неуклюжее, тупое, ничего не видящее вокруг себя животное, которое на столько глупо, что: «а» - попало под машину; «б» - даже под машину попасть не может нормально! - А вот это уже не смешно... - Да нет, подожди, это если мыслить, как Быков! - Глеб, я тебе так скажу: ты и на миллиметр не приблизился к тому, как мыслит Быков. И слава богу. - Не важно... Так вот, он и не орал на тебя, пожурил и все. - И что? - Семен насторожился. - Так я и говорю, день у тебя счастливый! Ну, я пошел. Буду спасать Огипенко из "восьмой" от... блин, забыл от чего! Ладно, не скучай! - Романенко хлопнул Лобанова по спине и отчалил, полностью игнорируя тот факт, что от его похлопываний друг подавился дымом и зашелся кашлем. Одно хорошо - свалил он быстрее, чем ожидалось. И все же, какой-то Романенко черствый, непроницательный, поверхностный... Семен никогда не задумывался над этим раньше, не замечал в нем подобных недостатков. Где-то в глубине души тлела надежда, что его закадычный друг поможет со всем разобраться - потом, позже, когда присутствие рядом посторонних (а посторонними для него стали все) не будет так удручать. Он, конечно же, все поймет. Глеб - балагур и пройдоха, но это совсем не значит, что он не может быть серьезным и сочувствующим. С другой стороны, в безразличии есть и положительные моменты. Один из них - Сема справляется, искусно изображая из себя жертву ДТП. Значит, можно расслабиться и не заморачиваться более по поводу маскарада - он идеален. Никто ни о чем не подозревает: ни Глеб, ни Варя, которую он встретил по пути в курилку, ни Люба, выдавившая из себя скупое: "Ниче-ниче, ты, Лобанов, мужик здоровый, пойдешь на поправку быстро!" и тут же зарядившая знакомую пластинку: "Здороваться научись, хабалка в штанах!" Что же, по крайней мере, его назвали "мужиком". И как же замечательно, что у кого-то в жизни лишь одна забота - не прозвучавшее приветствие в свой адрес! Впрочем, Люба свой человек, за нее даже можно порадоваться. Тем не менее, внутри немного кольнула обида. Невнимание ранит. Не было подозрительных взглядов, смешков в спину, дотошных расспросов, недвусмысленных намеков. Люди, которые, казалось, знали его как самих себя, продолжали вглядываться исключительно в себя. Выработанная с утра система защиты от вероятных подозрений отпала за ненадобностью, не нашедшее выхода напряжение давило на психику. Все пошло не по плану... В хорошем смысле. Но, Сему настораживают сюрпризы - с недавнего времени. С другой стороны, больше не надо будет прятаться в туалете, чтобы собраться с мыслями каждый раз перед выходом "в люди". Они ни черта не видят, кроме своих забот. Тем лучше. Первый этап пройден. На повестке дня этап номер два. Семен затянулся. Быков... Ум говорит ему, что это он во всем виноват, а сердце тянется к нему, даже в чем-то благодарно. Чудовищная амбивалентность. Не удивительно, ведь он единственный, кто знает, что случилось с ним, и единственный, кто вряд ли стал бы плевать ему в лицо. Да-да, он весь такой понимающий, сочувствующий, опытный... "Кого я пытаюсь обмануть?" - Лобанов вновь сделал затяжку и сел на лавку, облокотившись о холодную стеклянную стену. Он все еще помнил, как ворочался ночью, пытаясь выкинуть из головы тот поцелуй. Как обдумывал то роковое признание и бил кулаком о диван, злясь, что не находит в себе нужных чувств, чтобы правильно оценить ситуацию. Никаких тебе возмущения, оскорбленности... Кажется, он умер в тот вечер у Соломакина и ничего вокруг его больше не трогает. Ничего, кроме Быкова, который подобно якорю не дает ему слететь с катушек окончательно. Быков и его внутренний стержень помогают жить дальше. Вот и сегодня он был близок к тому, чтобы наброситься на Андрея Евгеньевича, ударить его, разозлить, спровоцировать... и нарваться на поцелуй. Чтобы снова ощутить этот ток. Это чувство принадлежности без насилия; чувство защищенности без унижения. Странное ощущение - один человек делится силой с другим. Абсурдно, непривычно, но так спасительно. И, пожалуй, пора это признать. Но, что же делать с тем самым: "Я давно хочу тебя, Сема"? Об этом и речи быть не может, просто потому... потому что... - Сука... - зло прошептал Семен и выкинул бычок в урну. Его начинают злить вопросы, на которые он не знает ответов. А еще его злят мысли о сексе... В виске запульсировало, предзнаменуя нахлынувшую головную боль. "Об этом и речи быть не может, просто потому, что не может быть, и все! Больше никогда! А вы, Андрей Евгеньевич, со своими хочу-не хочу как-нибудь разберетесь сами. Лишь бы больше не позволить вам прикоснуться ко мне... Я воспользуюсь вашей силой, доктор Быков, вашей поддержкой и пониманием, а затем забуду вас. И я сделаю это, потому что вы мне должны и свой долг я заберу". Какой-то мудрец сказал, что цинизм - это размахивание исподним бельем на тонущем корабле. Жаль, Семен не был знаком с ним. Жаль вдвойне, что из курса психологии он не помнил сущую мелочь - человеческие эмоции полярны, как и человеческие чувства. А если человек, ко всему прочему, находится в стрессовом состоянии, его начинает кидать из крайности в крайность - от одного полюса к другому, пока он окончательно (вымученный и изнеможенный) не остановится на какой-то одной мысли, считая ее единственно правильной. История болезни, взятая у Любы, была заботливо скручена трубочкой и всунута в карман халата. Лобанов направился исполнять свои прямые обязанности, его походка стала легче, даже увереннее. Больница уже не выглядела пугающе-чужой. Наконец-то он достиг того состояния, когда холодная ненависть действительно помогает держаться, без того, чтобы набрасываться на кого-то с ножом, строить план беспощадной, и главное, кровавой мести, сокрушаться и жалеть себя снова и снова...