Печать

      Я останавливаю себя, спасая свои волосы от кары выдергивания. Нет смысла паниковать, это только займет больше времени. Велика вероятность, что через некоторое расстояние часовой стрелки рисунок сам исчезнет, истратив всю вложенную чакру (а ее, небось, еще меньше, чем у Сакуры) на самоподдержание. Я вдыхаю-выдыхаю, вламываюсь в свою комнату, где на кресле лежит толстовка с капюшоном. При должной сноровке он скроет причину моей нервотрепки.       С другой стороны, мама, кажется, все-таки смогла вернуться! Я не одна, а она выполняет обещания.       На часах почти десять, а я бегу к двери, успевая отметить, что этот топот можно было услышать соседям снизу, не то, что женщине за дверью. Я делаю несколько оборотов, наполовину открывая замок, но все же, в дань привычке, смотрю в глазок. И какого же мое удивление — я аж обратно замок закрываю, — на лестничной клетке стоит никто иной… можно было догадаться.       Меня накрывает разочарование, но я лишь устало качаю головой.       — Что надо? — говорю это тоном заправского алкоголика, хрипло и недовольно.       Наследник клана Учиха калечит себе лоб ладонью, закатывает глаза, выразительно высокомерно смотрит в глазок, тем самым показывая, что хрен он будет орать мне на весь подъезд, докрикиваясь через железную дверь. Я задумчиво чешу подбородок, быстрым набором звоню ему на телефон, но не похоже, что гость его слышит. Приходится идти на крайние меры. Я со вздохом вешаю цепочку-ограничитель, отключаю сигнализацию на ней (как бы иначе, хах). Наконец открываю.       — Чего так долго? И… что это? — он имеет в виду золотую толстую нить, которая мешает ему распахнуть дверь и войти. Хоть и надо отдать ему должное: он не пытался.       — Стремненько впускать плохо знакомых мужчин в свой дом ночью, ты знаешь? — я облокачиваюсь о дверной косяк, делаю вид, будто мне вообще параллельно на все его проблемы. — Ты что-нибудь нашел? Чего тогда не позвонил? — просто другое тяжело предположить.       — Нет, — он мнется, со зубовным скрежетом игнорирует то, что я назвала его плохо знакомым человеком, и, пока я вскидываю брови на это действо, собирается с мыслями. — Я не могу попасть домой.       Он выглядит не слишком свободно, как обычно. Неуютно просить помощи, или чего?       — Почему? — я уставилась на него, как на полоумного.       — Потому что дверь захлопнулась! Тц! — его глаза на одно лишь мгновение полыхнули алым, но как только я отшатнулась в проблеснувшем страхе, он сразу спохватился: — Черт, — тихо прокатило эхо подъезда.       Я бы даже сказала, что он очень напряжен.       — Ты не волнуйся так. Не смертельно, ок-да? — я говорю с ним, как с умственно отсталым, наверно, и делаю это, чудом не зля, ожидаю его ответа. Видя его спокойный кивок, продолжаю: — Подожди сейчас десять минут, я дела улажу и пущу тебя. Холодно? — я логично предполагаю причину его паники. Одет он и в правду не слишком тепло для помещения, где для сквозняка открыты все окна на этажах: темный свитер и джинсы.       — Нет, — нехотя бурчит он, все так же скованно облокачиваясь на перила сзади себя, показывая, что готов подождать.       — Отлично! — и не церемонясь захлопываю дверь.       Моя квартира стараниями мамы украшена, а моими — убрана. Я вдыхаю запах пластика игрушек, перемешанный с цветочным освежителем воздуха и успокаиваюсь.       Первое — оповестить родителей, спросить разрешения. Второе — поставить чайник. Третье — убедиться, что печать пока не видна: не хочу суетиться с этими иными мирами в ночь на праздник — уверена, это больше будет походить на издевательство, чем на новогоднее чудо.

***

      — Ты чай в принципе не пьешь или что? — я с сомнением покосилась на Саске, который нагло проигнорировал моей широкой души жест и не притронулся к горячей кружке.       — Я не привык пить чай у плохо знакомых женщин ночью. Это же опасно, — с едкой издевкой ответил он, смотря мне прямо в глаза.       Я в ответ нахмурилась, затупила, а потом мое лицо озарилось осознанием и просто воистину великим просветлением. Задумчиво-вдохновленно во мне заговорил сумасшедший ученый, которому, правда, было далеко до Орочимару:       — Я не знаю, сколько отравы или наркотиков надо, чтобы ушатать человека с чакрой, но и не убить его при этом. Мне кажется, она дает разные плюшки, не так ли? — с наивным интересом захлопала я глазами, делая какой-то даже показательный глоток напитка, действительно надеясь на ворох новой информации. Но ожидал меня облом. Он так и не ответил, просто покачав головой. Я продолжила наблюдать за часами и ждать звонка от отца, которому просто кинула информацию о госте и о том, что мама уже дала добро мне на эту авантюру, потому что Саске не выглядел настроенным на последующий разговор и потому что мне казалось, что не стоит выжидательно пялиться на Учиху, лишь раздражая. Вот только периферийным зрением я ловила каждое его движение — сразу заметила, как он с как можно большим безразличием на побледневшем лице трет злополучную проклятую печать.       Оп-па. А вот и причина его напряжения.       — Болит? — тихо спросила, еле не ужавшись к окну, чтобы занимать меньше места и показать, что один его жест или взгляд — и я отступлюсь от этой темы. Я помнила, что нельзя показывать страх, потому что он может внушить агрессору, что я не буду сопротивляться и что в конце концов ему все сойдет с рук. Многие понимают только язык силы, и это — правда, в которую часто не хочется верить.       — Ноет, — так же тихо прошептал он, разочарованно выдыхая — его все же заметили. Похоже, даже не собирался отнекиваться и отпираться.       Мне казалось, он один из тех людей, что привыкли справляться со всем в одиночку, не показывая своей боли. Таких ведь и принято называть гениями.       — Как давно началось? — я со странной педантичностью встаю и обхожу его, направляясь к мелкому шкафчику с кучей ящиков и неосознанно копируя мамин тон, когда она выясняет, что у меня могут быть проблемы со здоровьем, тут же мечтая вылечить. — Я могу дать тебе анальгин, обезболивающее, правда, я не уверена, что он сработает.       — Анестетики не помогают, — измученно скосил он взгляд на меня. — Она, — имеет в виду рисунок, — не беспокоила с самого моего перехода сюда, а час назад запульсировала. Ее стало тяжелее сдерживать.       Так вот почему он так ко мне ломился, а теперь такой прилежный и честный (а еще, почему он не заметил возможные странности в моем поведении — они неизбежны, если я скрываю что-то; психология у людей такая): он не может допустить, чтобы я выгнала его. Если он все же примет эту свою змеиную форму на людях, то не избежать вопросов.       Вот только закономерен и другой вопрос: не в опасности ли я и не оторвет ли он мне случайно голову? Я все, конечно, понимаю, но я не Наруто, чтобы иметь мощь сопротивляться такой силе.       Но я все же задвинула эти размышления, надеясь узнать важную мне информацию и таки понять, виновата ли в его состоянии я.       — Все равно попробуй. Может, приглушит, — предположила я с кислым выражением лица, уже сама разуверившись в целесообразности своих действий, выдавливая ему в руку таблетку и наливая воду в стакан из большой пятилитровой бутылки. — Я, кстати, так и не поняла, как ты оказался вне дома, — подперев собой стоящий рядом холодильник, я сложила руки на груди, наблюдая как он впервые на моей памяти что-то послушно выпивает у меня дома, как его успевший оформится кадык двигается при глотках… и чувствуя, как меня заносит вообще не в ту степь, потому и перевожу все внимание на его поведение в целом и то, что он смотрит на меня.       — Какая разница? — раздраженно зыркнул он на меня.       Я недовольно замычала, нахмурившись и вот так смотря на него, напоминая себе, почему-то, Наруто, выражая самое сомнительное сомнение, на которое только была способна:       — Что, убивал кого-то?       — Нет, — почти шокировано отозвался он.       — Тогда что?       И вот так мы вступили в некоторую битву взглядов. Странно, что он не активировал додзюцу — может, подумал, что так все же будет нечестно. Но я в любом случае выиграла бы, потому что щурилась — глаза мои не так высыхали и болели. А еще, потому что он явно думал, что все это — одна большая глупость. Вот и отвернулся, самодовольный даже после проигрыша, не собирающийся говорить со мной.       — Да ладно тебе! У тебя что, лимит на слова в день? Расскажи, я же вскроюсь от интереса! — это вообще была тяжелая артиллерия: я подошла ближе, почти вплотную, глядя на него глазами кота из Шрека, беря уговорами. Если не расколется, придется либо предполагать и смотреть на реакцию, либо брать на слабо.       Он мою инициативность не оценил, и легким движением — какая сноровка! на фанатках натренированная — отодвинул меня подальше, недовольно начиная короткий рассказ:       — Я убирался, выносил мусор, но когда вернулся, ключей у меня не оказалось, — удрученно опрокинулся он на спинку стула, обозначая конец истории.       И как все в итоге непрозаично, я почти разочарована. Похоже, даже ниндзя могут быть недостаточно внимательными в быту.       Я слегка улыбнулась этим мыслям, но вместо того, чтобы озвучить, наверное, в какой-то мере оскорбительные для него выводы, неожиданно перешла к делу:       — Твоя дверь очень старая, — я неторопясь вернулась за место за столом. — Давно уже не встречала таких, что закрываются при захлопывании. Ну и… как собираешься попасть домой? — попробовав чай, я скривилась: остыл.       — Дядя обещал приехать к утру.       Повисла недолгая пауза.       — Дядя? — я непонимающе покосилась на него, оперившись подбородком о ладонь одной руки.       — Он сам попросил так его называть, — он отвернулся от меня, и на секунду мне показалось, что он смущен, но через мгновение, когда он посмотрел на меня краем глаза, его лицо снова было нечитаемым. И я почувствовала знакомое ощущение замешательства, словно ты окликнул со спины своего знакомого, а это оказался совершенно посторонний человек.       — Видать, все же повезло тебе с опекуном, — тяжело подвела итог я. И застопорилось, осознав важную вещь: — Это…       За окном заморозило, и оконное стекло покрылось вязью ледяного узора; снежинки медленно покрывали асфальт и танцевали на слабом ветру. Деревья красивыми изваяниями застыли и отбрасывали темные тени на такой же асфальт в свете фонарей. На улице было ужасно пусто, в окнах домов почти не горел свет, но легко узнавались новогодние огоньки.       Я с отчетливой и необъяснимой горечью поняла:       — Через пятнадцать минут Новый Год.