Печать

      — Новогодняя елка, украшения, Дед Мороз, да? — спросил Учиха в пустоту, подмечая на стене как минимум один из неотъемлемых атрибутов.       Я была слишком занята для мгновенного ответа, поскольку выгружала тонну салатиков и ставила разогреваться все тот же обед. От плиты исходил слабый жар, но окна все равно умудрились запотеть, так что я ощутила какое-то детское желание обляпать стекло пальцами, чтобы нарисовать снежинку или смайлик.       — И новогоднее поздравление от здешнего Хокаге! Кушать будешь? — и этим я напомнила себе бабушку, которая все время хочет откормить внука.       Я взглянула через плечо, чтобы видеть реакцию. Он кивком согласился.       Моя кухня не отличалась внушительными размерами, и мне при всем желании не удалось бы изнурительно бегать туда-сюда. Но обычно не приходилось маневрировать между стульями, так что сейчас я все же чувствовала легкую усталость — выносливость была моей не самой сильной стороной (и тем не менее, я смогла завалить тех двоих; да, я до сих пор горда собой). Наконец угомонившись, я остановилась у стены напротив окна, по привычке уставившись в последнее. Погода пришла в норму, возможно, даже есть шанс, что эта ночь не будет похожа на очень холодную осень.       Фоном слышно гул телевизора; минуты неприлично ускользали, пока я обдумывала ответ от папы, что он все же написал в текстовом виде. Видимо, у них там паника-завал либо шумная пьянка. Хотя они не МЧС, чтобы подготавливаться к срочным выездам к пострадавшим от пиротехники. В любом случае, заявление отозвали, позвонив родителям и дождавшись вразумительного объяснения, что «вот сейчас все в порядке, а отзывать хотели идти прямо завтра с утра».       Короче, мнение отца о заявителях как не о самых приятных личностях я поддержала.       Плечо, про которое я усиленно старалась не думать, зудело и чесалось, но вряд ли из-за психологии: я хоть и боялась «незаметно» поправлять толстовку, в которой было еще чуть-чуть и жарко, но знала, что дело именно в рисунке. Потому с совершенной сосредоточенностью, достойной важных экзаменов, я рассматривала собственные кисти рук и пальцы, на которых не было каких-либо браслетов или колец: из-за невнимательности я часто теряла столь незначительные для себя вещи, и мне попросту перестали их доверять.       — У меня, — я, вздрогнув, обратила внимание на брюнета, который в противоположность мне уже не выглядел таким скованным, — нет для тебя подарка, — честно признался он.       Я устала размышлять над подоплекой его слов и поступков, на самом деле. Но поверить, что они ее не имеют — ужасное упущение.       М-м-м, проверяет меня, собираюсь ли я его использовать, прикрываясь званием друга? Пф-ф.       — У меня тоже. Кажется, что, что бы я ни захотела тебе подарить, ты все и сам в состоянии приобрести, — с намеком на огромный капитал его приемного, как он сам заметил, дяди, проговорила я.       Да и не хотели мы как-то праздновать вместе. Так что ничего друг другу не должны.       — Ты хотела мне что-то подарить? — с ленивым интересом в тоне перевел он на меня взгляд.       Я пожала плечами:       — Раздумывала над этим. А ты?       — Не особо.       — Ну, зато честно, — потираю лицо от усталости и температуры. Отталкиваюсь от стены, у которой примостилась.       И уже когда до курантов остается несколько минут, еда разложена по тарелкам, свет погашен и включены разного вида новогодние гирлянды-огоньки, которые мама повесила не только на елку, я понимаю, что не одна такая, в конце-то концов, наделена даром наблюдательности.       — Не выглядишь слишком счастливой.       — А? Ну, — я отвожу взгляд и вздыхаю, чувствуя, что если сейчас улизну, лимит доверия с его стороны будет исчерпан, а если соберусь говорить — придется быть очень тактичной и корректной. И из двух зол выбираю меньшее: — Для меня это семейный праздник. Но, как видишь, я осталась одна. Я знаю, не мне об этом рассказывать…       — Я уже не считаюсь? — провокационно он приближается ближе ко мне, похоже, напрочь пропустив смысл моей фразы мимо ушей. Он очень близко, так, что даже могу в подробностях рассмотреть рисунок сетчатки его глаз — в нем мелькают разные оттенки темно-коричневого, а вот томоэ не видно.       Но я не могу позволить себе потеряться, потому гну свою линию:       — Хочешь стать членом моей семьи? — с каким-то грустным смешком прошептала я, совсем чуть-чуть подаваясь вперед, что, может, мы бы даже соприкоснулись носами.       Это заставляет его резко дернуться от меня, словно мои слова обжигают, и пялиться во все деактивированные шаринганы:       — Я просто имел в виду, что ты сейчас не одна.       Я слишком устала, чтобы решать, что это все значило с его стороны. И просто решаю согласиться:       — Да, — повернулась я к телевизору, где уже шла речь президента. — Ты прав.       Я предлагаю ему бокал газировки, и в бой курантов мы, согласно моему быстрому пояснению, чокаемся.       Впервые с давних пор пропускаю традицию писать свое желание на бумажке, сжигать ее и бросать в бокал, чтобы потом успеть выпить все за двенадцать ударов. Я не жалею. Это все равно не работает каждый чертов год.       — Слишком сладко, — бросает мой друг, морщась.       — Налить воды? — повеселевши, хмыкаю, продолжая ужинать, услышав отказ и тихий вздох.       Да, бесполезно просить у мироздания хороших друзей. Их нужно найти самой. Начало уже положено.