Печать

      Пока есть возможность, смотрюсь в зеркало: если именно мои эксперименты с непонятной меткой причиняют моему однокласснику боль — это не есть хорошо. Велика вероятность проколоться с этим рисунком кому угодно (уж очень он виден), я не могу ничего не предпринимать, не могу ждать, пока вся энергия уйдет на самоподдержание. На это могут потребоваться недели, месяцы… годы? Я не смогу столько скрывать это от Саске, если это его выход в его мир. Я больше чем уверена, что он по-страшному начнет меня дрючить (экспериментировать с открытием), когда узнает. Страшновато.       Но по всей логике, раз можно влить чакру в печать, то можно и отлить. Я даже полагаю, что джуин отключается именно так. Отчего не попробовать? Концентрироваться, правда, в разы тяжелее, когда ощущается присутствие человека в квартире. Сделаю это лучше неглядя.       Поправляю толстовку и зашториваю окна, насмотревшись на салюты и делая вид, будто мне совсем не интересно, что Учиха делает в ванной так долго.       Странно контролировать что-то, что раньше пытался контролировать только по приколу. И если это все не мое воображение, то все должно было получиться — онемение прошло.       Брюнет сам попросил у меня полотенце, отвернувшись к окну. И в этот момент мне стало очень смешно представлять, что великому и ужасному, словно могучий русский язык, Учиха Саске может быть стыдно. Именно поэтому я предпочла вложить в его действия невербальный посыл сильной усталости. И просто дать наконец полотенце, а не стоять в дверях, фантазируя себе черт знает что.       На самом деле, я понимала его отчасти. После уборки, особенно генеральной, всегда хочется в душ. Но то, каким подозрительным взглядом он осматривал меня, стоя у входа в комнату, давало понять, что если кто тут за свою девственность и боится, так это точно не я.       — Ты чего на меня как на врага народа смотришь? — настороженно вопросила севшим после газировки голосом, отключая из розетки гирлянду — правила пожарной безопасности и мама требуют. На столе осталась тусклая лампа — теперь единственный источник света. Саске, что удивило меня, одет был в свою ниндзяцкую одежду. Ну, не тот наряд, правда, что я окрестила выбором стриптизера, а обычные синяя футболка и белые шорты. На его спине в отражении зеркала я мельком рассмотрела клановый мон.       — Этот термин давно вышел из употребления, с развалом СССР, — блеснул он знаниями истории, ухмыляясь, будто бы вышел победителем из боя.       — В прямом значении, если только, — в ответ усмехнулась ему, не собираясь проигрывать. — Да и исчез этот термин из документов не с развалом, а с новой конституцией, что появилась раньше, — я спиной плюхнулась наперекосяк на большую родительскую кровать, не закрывая глаза, рассматривая потолок.       Два-один в мою пользу, ха.       — Ты собираешься спать? — он, спустя время, так и не последовал моему примеру, предпочитая пилить взглядом стену. Я не знала, на что он намекает: нужно ли ему спальное место или он удивляется, что я не разбираю кровать.       — Что-о-о? — возмущенно, в сердцах протянула я. — Ты как до такого вообще додумался? Спать в новогоднюю ночь?! — перекатившись в сторону к Саске, я руками потянулась к нему, мечтая помацать его за щеки (интересно, какие они на ощупь?). — Никогда!       — Ты серьезно? — он выразительно выгнул бровь. Саске однозначно рассчитывал, что я выделю ему тихий угол.       — Конечно, — я убрала торжественную наигранность в голосе, чтобы стало точно понятно, и приподнялась на локтях с тихим кряхтением: — Нет, без шуток.       Брюнет устало и как-то беспомощно опустил голову, подавляя вздох. Ну, ладно, может быть смилуюсь над ним, если уж у этой ранней пташки совсем глаза слипаться будут.       — Чем ты вообще планируешь заниматься? — с ясным сомнением адресовал мне вопрос, поворачиваясь всем корпусом, что можно было бы интерпретировать как жест сильной заинтересованности.       Это уже традиция: в каждые каникулы я сбиваю режим и под конец вообще не ложусь, чтобы встать более менее рано через день.       — Ну-ну, милок, — я потерла ручки, изображая то ли ведьму, то ли еще кого очень хитрого, — у меня есть ты. И сегодня ты на правах гостя тоже не спишь, — гаденькая улыбочка озарила мое лицо.       Когда он услышал мое к нему обращение, показалось, его взор остекленел (ну, или свет так падал). Учиха, конечно же, в целом восторга не разделял.       А я продолжила:       — Давай начнем с разминки, а потом перейдем на карты, — в контраст своей прошлой неуклюжести я ловко покинула территорию мягкой кровати, чтобы взять в серванте колоду из тридцати шести карточек. — Садись, — перемешивая картонки, я кивнула на кровать. — А начнем мы… что-нибудь знаешь о «правда или действие»?       Последний из клана медленно опустился напротив меня, проверяя на мягкость (или ловушки?) кровать, а потом выжидающе взглянул мне в лицо.       — Мда… — я наконец перестала мусолить колоду и поудобнее села в позу лотоса, кладя руки на место сгиба коленей. — Мне казалось, что это такая знаменитая и простая в исполнении игра, что даже в твоем мире ее бы со скуки, да придумали. Но ладно, — сказала я, когда на его лице ничего не поменялось, а лишь начала проявляться тень раздражения. — Суть проста, а название говорит за себя: наступает моя очередь и ты загадываешь мне правду или действие, в зависимости от того, что я выберу. Нельзя загадывать что-то опасное для жизни и здоровья, нельзя больше двух раз подряд выбирать одно и то же, то есть, если я выбираю правду два раза, то на третий должна выбрать действие, — и вопросительно взглянула на своего слушателя. Его лицо в некоторой степени выражало сомнение, но уловив мою заминку, он кивнул. Я послушно продолжила: — Давай сразу установим правила касательно табу в вопросах и действиях, — оперившись о руки, занесенные за спину, слегка выгибаясь, я задумчиво посмотрела в потолок, обдумывая дальнейшую речь. — Думаю, установим лимит вопросов, чтобы не растягивать игру. По десять каждому. Каких тем мне однозначно не стоит касаться и какие действия я не должна тебе загадывать? — даже интересно, что он мне ответит.       Вообще-то, это похоже на какой-то киношный штамп. Но в обычной жизни, с друзьями, не так интересно играть в эту игру: мы либо хорошо друг друга знаем, либо у нас все плохо с фантазией, чтобы выдумать каверзные вопросы. Но в случае с иномирянином появляется многое, что банально хочется спросить, да не к месту было до этого.       — Семья. Не спрашивай меня про брата или клан, — тем временем он наконец определился, что не хотел бы делиться этим со мной. Трудно скрыть, что я почувствовала укол разочарования, но мы были знакомы слишком мало, это тоже нужно было бы понимать. Я бы тоже не стала делиться самым сокровенным даже с тем, кого я называю другом, если он в моей жизни от силы около трех недель.       — Хорошо, — я нацепила на лицо маску пакостной улыбочки, вновь потирая ручки, хотя я просто путала его своим поведением: у меня даже не было ничего хитрого на уме. Только если собственное условие: — Никаких пошлых вопросов и действий, — я тяжело вздохнула и закатила глаза, всем своим видом показывая, что знавала таких долбоебов, — все, что касается полового акта, полового опыта и предпочтений, а также действий, связанных с раздеванием и еще чем — все это дерьмо под запретом, фу, нельзя, — я сложила руки в огромный красный крест, всеми доступными способами донося смысл.       — Я понял, — сдавленно выдал он. Я так и не поняла, то ли он не заржать пытался, то ли успешно боролся с плющившей его лицо краской.       — Здорово! Мне показать тебе пример или кинем жребий? — словно и не говорила ничего смущающего и высокорейтингового, прикрывшись терминами.       — Хн. Мне все равно, — высокомерно вздернул подбородок Учиха, словно думал, что даже здесь он выиграет.       Я с толикой снисходительности улыбаюсь в ответ:       — Правда или действие?