Печать

      Ответы от единственной подруги, с которой мы пока даже не общались в реальности приходили очень редко. В результате чего я предпочитала отвечать в перерывах.       Привычным жестом протираю лицо ладонью.       Целая неделя прошла непродуктивно, в какой-то… жалости к себе. Голос разума заболел, голос разума затих, я осталась одна на один с банальными эмоциями, быстро истощившими и опустившими в кровать. Зарывшись под одеяло, я переменно пересматривала то аниме, то сериалы. Не хотелось признавать, но эту странную влюбленность необходимо было критически осмыслить и пережить — ну хотя бы пережить. Я вспоминала свои мысли до поцелуя и не могла в них верить. Саске правда не так хорош! Но ноющее чувство отрицало даже эту простую истину. Это так ужасно, но пубертатный период неумолим. Губы горели каждый раз, когда я вспоминала о случившемся. Может, кто-нибудь из взрослых и мог бы мне помочь, да только я всегда так себя вела в каникулы — мама позволяла мне прокрастинировать взамен на усердную работу в учебное время, а сама бы обратиться к ней я бы не отважилась (отец не рассматривался: с него станется впасть в крайность).       Я чувствовала, что не готова начать следующую четверть. В большей степени встретиться с Саске, естественно.       Что характерно, мне не было интересно, чем он сейчас действительно занят, все это я могла нафантазировать и быть этим довольной. Идеальный образ замещал реальность, сам Саске мог бы быть тут вовсе лишним звеном, если бы я не была так привязана телом и делами к этому, реальному, миру. И мне то ли было необходимо разбить эти фантазии об реальность, то ли позволить себе переболеть. Но болеть можно было годами, что меня тут же не устроило.       Так я оказалась перед его дверью. У меня был повод, все было в порядке, но по совершенно очевидной даже мне самой причине я мялась, словно подросток, которым и была. Позабыла все, кроме чувств и своих проблем, забыла о том, как он вел себя в ту ночь, оставив в памяти только моменты, которые хотелось оставить из-за двусмысленности и желания мусолить, страдать по ним. Я это понимала уже спустя секунду, но обычные одергивания не работали — полностью иррациональное состояние. Страх, неуверенность больно сковали мне душу, отказываясь отпускать.       Только вот нет смысла этому продолжаться, нужно сказать себе: «поднадави». Нужно спасать себя.       И просто надавить на кнопку звонка.       Мне открыл полноватый мужчина, явно разменявший шестой десяток, с седой залысиной. Его свитер, из под которого выглядывал белый ворот снежной рубашки напоминал мне о штампованных российских сериалах, где такой был у всех пожилых — на выход «в люди». Только не похоже, чтобы он куда-то собирался. От него пахло алкоголем и табаком, запах которых не заглушал уже порядком выветрившийся одеколон, стоимость которого я не могла оценить, поскольку худо-бедно разбиралась только в женском парфюме. Его глаза странно блестели в белом свете коридора, и, вспомнив что-то, я наконец отмерла:       — Здравствуйте. Я к Саше, — не запнувшись на имени, благо прокручивала приветствие добрых десять минут, — разрешите войти?       — Он в своей комнате, — сухо ответил бизнесмен, без иных слов отходя, тем самым пропуская в хорошо обставленную квартиру. — Саша, это к тебе, — послышалось на задворках, пока я понимала, что придется пройтись босиком — весьма гостеприимно тапочек мне предложено не было.       Подросток было вышел из своей комнаты, но, увидев меня, отшатнулся, оценивая не слишком радостный в целом вид: расческа встречалась с моей головой ранним утром (часов в двенадцать, вообще-то), а сейчас уже был вечер. Мои потертые джинсы и совершенно белая футболка спортивного характера делали из меня простую девочку, которая ненароком вместо магазина пришла в гости к одному из самых влиятельных людей города.       — Эм, да, привет, — наверное, улыбка вышла не слишком натурально, но главное — старание. Шурша пакетом, я медленно двинулась навстречу.       Кивком головы Саске лишь позвал меня туда, куда еще секундой назад закрыл довольно массивную деревянную дверь.       Внутри я не узнала бы в помещении продолжение коридора. Какая-то сосущая пустота опускалась на душу, когда я оглядела голый подоконник и спартанские условия. Он будто и не выходил из подземелья учителя.       Сморгнув и отпустив эти мысли я подошла к главной цели визита:       — Мама тебе свой долг передала, — из пакета я достала типичную герметичную упаковку из любимого всем фибрами души Ашана, в которую мама с любовью впихнула половину партии шоколадного печенья, вторая половина которого ждала меня на случай неудачи сейчас развести пацана на погонять чаи.       После того, как я в новогоднюю ночь отходила нелепыми смешками от случившегося, пришла мама и решила предложить нам поиграть в карты (я их в руках держала). На желание. Проебаться так крупно во второй раз я себе позволить не могла, так что осталась просто наблюдать, чтобы игра была честной. Саске любезно пошел на риск сойтись с заядлой игроманкой — да громко сказано, она только «Дурака» знает, — моей мамой в равном бою лоб ко лбу. Выиграл раз из трех. Ну, и поскольку просить у моей мамы ему было нечего, в качестве выигрыша она предложила ему выпечку. Хотя вряд ли понравится, он же не ест сладкое. А сам он, согласно традиции глупых желаний и отсутствия фантазии, наступив на горло своей гордости, кукарекал. Жаль, не сняла на телефон.       Саске что-то невнятно промычал в знак согласия, принимая коробку, буквально наполняя всю эту скудную комнату сплошной неловкостью, да так, как я этого самостоятельно не смогла бы сделать. Он не был похож на привычного высокомерного себя, стоя прямо передо мной и рассматривая крышку коробки… не смея поднять глаза?       С усилием подавив панику, оставляющую за собой только зудящее желание поскорее драпануть, я придумала увильнуть от повисшей в воздухе темы поцелуя:       — Ну, не забудь пробежаться глазами по стихам, — недвусмысленно подразумеваю шаринган, который просто панацея, вызывающая зависть в случаях, когда срочно надо что-то выучить, — и, может быть, придумаешь что-то с теми, эм, гопниками, что застали сцену? — чешу запястье, почти причиняя себе боль, но останавливаюсь, ловя себя на этом. С мыслями так не работает. Я на протяжении всех каникул не могла забыть, а теперь еще и боюсь напоминать. Нельзя так себя мучать.       — Все уже улажено, они не помнят, — ровный тон.       — А, ну. Тогда… отлично же. Я пойду, — поворачиваюсь, чтобы проложить простой, как Наруто, маршрут до моей квартиры, не сбиваясь с шага. Не сбиваясь! Я останавливаюсь у двери, касаясь пальцами ручки. Нет смысла торопиться или медлить, на самом деле, — было бы желание, он ко мне и в гости бы нагрянул, но так я… просто попрощаюсь. Все хорошо. Выдыхаю, чтобы улыбнуться через плечо. — Пока. Увидимся в понедельник.       — … Да.       И я сделала шаг в пустоту иррационального разочарования. Что за чувство одиночества?       Боже.       Мне неудобно жить. Не в этом теле, не в этом возрасте.       — Быстро вы, — мужчина, казалось, и не уходил, пропустив меня в комнату к своему… не знаю, названному сыну?       — Ага, — неловко отозвалась я, потирая шею, как всегда делала это со странными взрослыми, не вызывающими симпатий. — Проводите меня?       — Конечно, милая, — и он положил мне руку на плечо, ведя прямиком к выходу, похоже, даже не замечая, как я округлила глаза, что с обращения, что с неуместного прикосновения. От него вовсю несло перегаром.       Мне это не нравится.       Рано говорить, но кажется, что я все-таки помогу отцу поймать педофила.       Это угроза.