Печать

      Родители все-таки заметили. Спросили: что со мной не так. Черт меня дернул лгать. Проблемы с учебой, пап. У меня нет друзей, мам.       «Мне просто плохо, простите».       Не смогло пройти слишком быстро. Сложно было объяснить влюбленность рационально. Первым делом я вообще подумала на гендзюцу и остановила ток своей названной чакры — не сработало. Потом стала копаться в себе, находя странные желания привязать к себе хотя бы одного человека, чтобы не быть одной. Но все это было вторично: не казалось достаточно правдоподобной причиной прежде всего мне самой.       А Саске тем временем мозолил глаза соседом по парте, что превращалось в откровенную пытку. Ну вот что со мной случилось? Как меня переклинило? Так трезво мыслить, а потом забить голову ложным участием этого человека в твоей жизни. И одним единственным фальшиво важным поцелуем. Эта влюбленность даже для меня самой ничего не значила, но зудела в груди, искривляя поведение. И чем дольше меня это волновало, тем сильнее я начинала себе противоречить, скатываясь по наклонной.       — Что не так? — спросил он, вторя родителям, но было ощущение, что лишь из вежливости, в глазах, темных, как пустая вечность, не было и капли интереса. Это меня сначала разозлило, что я даже побелела, а потом успокоило — еще одна наглядная причина выбить из себя дурь.       — Все так, — сухо ответила, смотря на доску, прямиком в прострацию. Он хмыкнул, протяжно, может, задумчиво.       И я закрыла глаза, унося себя в «поскорее бы конец»-время.       Так меня записали на курсы по иностранному. Попробовав, мне даже понравилось. Молодые преподаватели, дети, такие же тупые по предмету, как и я. Ляпота. И Саске, чье имя медленно превращалось в слово, которое нельзя произносить, тут нет. Зато полно других мальчиков и девочек; казалось бы, отличная возможность найти себе новый любовный интерес, заместить разочарование, которое возникло так же стремительно то ли от того, кем Саске являлся, вот на самом деле — я же не слепая, то ли от самой себя… Только вот это так не работает. Разве что… если вешаться на первого попавшего… попавшуюся, если совсем ум за разум зайдет.       Пока что я решила уделить внимание учебе.       Через неделю я нащупала в себе то, что искала: чувства просто взорвались во мне представлением, как «все было бы классно, если бы это была дружба с примесью романтики, ведь он такой сильный, красивый, необычный и мне не пришлось бы воевать самой…». Сейчас я вспомнила, кто он, с чем его едят, как он себя со мной вел; но — изначально — запретный плод сладок, и желание пошло против разума, ставшего катализатором того самого взрыва (любила же я приземлять себя на землю, здраво оценивая противника). Итак, сначала я отпустила ситуацию, позволила себе скосплеить фанатку, но издалека, тем самым надеясь перетерпеть. Не вышло. Потом — усилие воли, показательная для самой себя казнь: просто посмотреть, как он использовал Сакуру, и задать себе вопрос: «Ты же наивно не считаешь, что у тебя будет лучше?» Оу, нет. Ни за что.       Дружба как максимум. И никакого самопожертвования. Пусть платит чем-то, хотя бы эмоциями, в ответ.       Так я не обесценю себя и свои труды.       Да и воевать необходимо самой, во-первых; во-вторых, отношения имеют такое очаровательное свойство, как прекращаться. Иначе говоря, единственный сильный, самый близкий, и иное прекрасное в характеристиках, человек, который всегда будет рядом со мной — это я сама. И чтобы было хорошо, нужно работать над собой, а не на странные отношения с иномирянином. Кстати об этом…       А Учиха все равно покинет этот мир. И уж кричать его имя, аки Наруто, я, как и обещала, не собиралась. А ему не собираюсь позволять себя использовать. Не в телесном смысле.       Распутала.       Зима проходила темными провалами у меня перед глазами, таким образом, я явно переживала все же не самую светлую свою полосу в жизни. Мне было жутко остановиться и словить на лицо пару снежинок: они кололись, таяли, а потом ветер леденил влажную кожу. И я шла домой бегом, желая оказаться в защитном коконе, хотя совсем рядом было распятие и костер — этажом выше. Это вызывало некое ощущение парадокса. Я все-таки, конечно, нашла себе новую компанию, не будучи совсем отбитой и холодной, но… никто не был настроен на такое сближение, которого желала я, чтобы до костей. Это ограничение, понимание, что мы тут вынужденно сошлись… не доставляло удовольствия.       И мысли вновь возвращали себя к человеку, которому я уже хотела доверять на подсознательном уровне и которому еще должна была рассказать о печати. Чем раньше, тем лучше, конечно: смогу отпустить, перестану хандрить. А ему еще нужно будет брата убить. Это просто. Просто же?       Но будто бы поводы, как один, все кончились. Стало страшно, даже не видеть реакцию на признание, а подойти и вдруг почувствовать, что под влиянием эмоций уже не контролируешь себя. Это уже превратилось в странную фобию.       Отдаляясь от класса долбоебов (к которому для самооправдания причислила и Саске), я куталась в свитер у дальнего окна коридора, втыкая в телефон слипающимися с утра (лучше всего похожего на ночь) глазами, чувствуя двойную подавленность из-за грустного рэпа в наушниках и жизни с нестабильным гормональным фоном. Трагичный город, погружая в глубочайшую психологическую усталость, усыплял и заглушал весь мир.       Кто-то подошел, следуя моему примеру, положив сумку на заляпанный подоконник, но я лишь прикрыла глаза, не желая рассматривать другого человека. Прошло несколько долгих секунд, потом должен был быть припев, но вместо запомнившихся строк зазвучал внешний шум, мгновенно усугубляя настроение до "пробивающего плинтус". Я нахмурилась и хотела уже наехать, но встретилась взглядом с черными глазами, обладатель которых был одет привычно отвлеченно. Дресс-код он, как и большинство, не соблюдал.       — С тобой что-то не так, говорю, — констатирует факт, отпуская один из наушников в свободное падение, а затем отворачиваясь к окну — наблюдать за снегом, в противоположность мне. У меня нет сил злиться на нарочитое «мне на тебя плевать». Вместо этого — не могла вымолвить и слова, окунаясь в полный комплект ступора. Пять секунд потребовалось, чтобы вдохнуть и сделать вид, будто вопроса в этом утверждении вовсе не было.       — Нет, все отлично, — соврала я, уже на автомате. Это даже ложью порой не считается — в нашей культуре это есть мягкое «отъебись».       Но, кажется, мой уже как не первый день предмет влюбленности не понимал менталитета. Зато понимал, что я изумительно неправдоподобно, прежде всего для самой себя, его избегаю.       — Ты же сама сказала, что мы друзья. Так скажи, в чем проблема, чтобы я мог помочь, — странное изречение, стараюсь не верить. Это ведь не в его характере. Все это не в его характере. Впору решить, что кто-то попросил, как меня в одно время.       — О… очень мило с твоей стороны. Но не надо, — а может, я действительно зациклилась на всем плохом? Может, я и правда выгляжу так плохо, будто нуждаюсь в помощи?       Тогда это ужасно, — понимала я. Но гнусный, холодный голос из-за спины, куда я боялась поворачиваться, идя по зимней темноте, шептал, что только один из вариантов меня спасет: либо отпустить на самотек, позволить промыть себе мозги, либо разорвать контакты, чтобы забыть. Но впадать в крайности строго не было вариантом: первый мне в принципе не нравился, мне было плевать, сколько людей так живут, но это был не мой путь, я планировала думать головой в большей степени, чем сердцем, и это было простым принципом, от которого не хотелось отступать, чтобы не предать себя. Второй вариант не нравился еще сильнее: как ни крути, но пока я не пойму, что, поступив так, я не обреку его на острое по краям одиночество, в котором нельзя оставлять чужеродного этому миру человека, я не успокоюсь. На этом и остановилась, кивнув себе и даже почувствовав прилив слабого воодушевления.       В реальности на тротуаре я остановилась, потому что услышала притормаживающую машину.       Дорогой автомобиль, чистый, будто бы никакая зимняя слякоть на него просто не прилипает, едет со мной вровень, с каждой секундой заставляя чувствовать банальное внимание. И кому не лень пристать ну к явной школьнице?       — Внезапная встреча. Насколько помню, Кристина? — знакомый голос заставляет повернуть голову и вынуть один единственный наушник, который я позволяла себе воткнуть на улице. Да, успела уже забыть: Сашин — напоминаю себе в этой ситуации правильное имя — попечитель, улыбается мне доброжелательно, на этот странный раз явно располагая. Я навострила уши, готовясь этим резать любую лапшу, которую только могут повесить.       — Ты откуда тут? С курсов идешь? — он явно за мной следил. Саске не знает ни о чем таком. Курсы, правда, в одной станции метро от дома, так что нашел он меня вполне себе случайно.       — А, да, — изображаю неловкость, сама не зная зачем, продолжаю я идти в спокойном темпе, пока его уже начинают объезжать.       — Я могу подвести, нам по пути, как думаешь? Тут тепло, — заманчиво предлагает он. Но…       Хуй тебе, — вот что думаю.       — У меня еще есть планы, так что я своим ходом, — напускаю на лицо кромешное равнодушие, полностью копируя Учиху, в конкретный момент даже превосходя оригинал.       — Я завезу тебя, куда скажешь, — еще одна попытка, да, дядь? Много хочешь.       — Извините, мы с другом встречаемся у метро, — монотонно четко выдавила я, никак не показывая, как сильно у меня окоченели руки. Соблазн велик, но в мешке, закопанной, мне явно не будет теплее.       Именно друг, а не подруга. Подругу бы он предложил подвести с еще большей радостью. «У меня в сердце дырка, сквозь нее видно луну, но я вот-вот ее заткну: тремя — я не люблю одну»*. Отвратительно. До желания пойти в душ и отмывать всю эту грязь.       Он попрощался, быстро закрывая окно, может даже и из-за холода, резко газуя. Ну ты вот никак не показал мне, что раздражен отказом, да.       Настроение какое-то не такое теперь. Вот об этом все же стоит рассказать отцу.

***

      За руку, молча, лишь чуть-чуть не до хруста, Саске потащил меня в коридор, вызывая гул шепотков охуевающих одноклассов. Я тоже не шибко осознала, чего он приебался, но смутно подозревала, что своим избеганием ранила его так противную мне гордыню. И теперь, через две недели, вот она — точка кипения. Наверное, время найти себе оправдание: если скажу что влюбилась, он найдет способ использовать это, может, найдет себе место очередной шантаж; еще вариант оправдаться зимней депрессией: когда мы оделись и вышли, на улице уже тускло мелькали светом фонари, а в их ореолах мела вьюга; холодно до обморожения, и никакого солнца даже днем, не продохнуть. Так что можно набрехать, вполне себе живучий вариант.       А можно не оправдываться.       — Ты раздражаешь, — завел меня за дом, куда в меньшей мере попадал ветер по направлению.       Я просто соглашусь.       — Я раздражаю, — кивнула я, натягивая капюшон и его тьму на лицо, смотря мельком в черные глаза.       — Специально?! — вскинулся он, злой, словно черт. Пар из его рта клубился с тяжелым дыханием.       Недоумение растаяло в привычные логические цепочки предположений.       — Нет, — смягчилась, даже слегка улыбаясь, потому что все оказывалось не настолько страшно. — Мысли забиты другим. Я не скажу, — как оборвав, сразу предупредила, прислонив указательный палец к губам.       Он в неясных чувствах вдохнул и выдохнул, опуская взгляд и напряженные плечи, выравнивая взволнованное дыхание. Это была его очередь чувствовать себя глупым подростком.       — Слушай, — прозвучал ровный голос. — Я позволил себе лишнее, — испытав на себе мой вопросительный взгляд и побледнев просто секундно подняв глаза, он уточнил: — Тот поцелуй. Мы можем сделать вид, что этого не было?       — Но оно было, — с чем-то мазохистским в стремлениях, подметила глухо я, усмехаясь.       Он тяжело кивнул:       — Прости. Я не думал о последствиях.       Да все ты думал, идиот. Ты просто не спрогнозировал именно это, плохо меня зная. Ты хотел проверить, как я отреагирую, возможно, желая убедиться, что я приму это за ману небесную и взаимность. А вышло, что мне проще стало сбежать от тебя, что не слишком вязалось с планами.       И вот только за это, Саске, я тебя не люблю.       — Ничего, — выдохнула я, так, будто с легких рухнула цепь, оставляя легкость, с которой можно было бы пытаться летать. — Иди сюда, обниму, — прильнула, обхватывая его по диагонали, улыбаясь, уже как ни в чем не бывало. Все снова стало слишком просто, даже несмотря на то, в какой ситуации я сейчас находилась. — Мне это нужно с людьми, которых я называю друзьями.       — Спасибо, — прошептал он и обнял в ответ. Не хочу мнить себе лишнее, но, возможно, той самой цели «привязать» я все же добилась. И выиграла, причем, на все том же его самолюбии. Все тот же «запретный плод сладок». Когда мой к нему интерес из-за его, как тому показалось, ошибки искусственно пришел в упадок, он поймал себя на мысли, что я ему нужна. Хотя бы как друг.       Время шло не только для меня и моих чувств.       Как иронично.       — Саске, — шепотом сказала я, наконец разрывая это длительное объятие (но я, правда, скучала), подражая его извинениям, говоря столь тихо. — Идем пить чай? И жаловаться на то, как нас завалили работой?       — Это так глупо, — но его лицо потеплело, потеряло свою резкость, которую приобретало, когда он в принципе был недоволен.       — Но разве не этим дружба и питается? — с счастьем, ни в коем случае не поддельным, выдала я.       Его робкая улыбка дрогнула, но его стараниями не ушла (все-таки тогда стало бы понятно, что я сказала что-то не то, а он не мог этого допустить), проходя проверку на то, что слово «друг» его расстраивает (и он все еще рассчитывает затащить меня в постель), но я сделала вид, что не заметила этого. Не страшно: говорить «нет» я очень даже умею, настолько популярно, что даже до самого тупого дойдет. А Саске просто не успеет. Либо я смогу отправить его в его мир, либо его отправят в приют.       И ведь первый вариант был предпочтительней.       Как бы мне ни хотелось посвятить его в происходящее — отец запретил. Всего неделя, чтобы сплести сети интриг и сговора полицией. Это весело, но ответственно.       Кажется, уже ни для кого не секрет, что наша страна… мало демократична и сильно коррумпирована. Богатых, но неудобных, тут сливают, жестко, с особым усилием и удовольствием. Василий Викторович, а именно так звали бизнесмена, который очевидно не слишком честным путем сколотил свое состояние, был весьма неаккуратен: максимальный срок за совращение-растление несовершеннолетних составляет пять лет, но этого достаточно, чтобы с ним что-то успело случиться там, куда он попадет. Плюс возможное продление — законное или нет. Еще лучше, если дождаться изнасилования — срок выше. Но это мой сарказм. Только сейчас не захотелось бы извиняться за черный юмор.       И завязано все было, как ни странно, на мне. В двух кварталах от моей дислокации теперь постоянно дежурили, один только мой знак — и помещение не имеет такого выхода, который бы не вел прямо в лапы опытных бойцов. На крупную занозу не поскупились.       Все это было бы невозможно, если бы этот человек был удобен. Никто бы не позволил даже пальцем на него направить и заподозрить в чем-то, но… Тут я была не против. Он клеился ко мне и, может, не ко мне одной. А значит, должен быть изолирован от общества. Животные должны сидеть в клетках.       Интересно, когда Саске поймет, каким взглядом меня провожает из его комнаты этот старик?