Печать

      Метания в разуме опустились на дно и замерли, позволяя мне на время забыть о надвигающихся бурях: все стало таким неважным, невесомым. Скучала по этому чувству, до этого чувствуя лишь отголоски, которые не хотели туманами окутать полностью и испарялись, сколько бы я не закрывала глаза, ловя момент, цепляясь коченеющими пальцами за запахи, вызывающими эти ощущения. Зима все убивает.       Я поразительно много раз задумывалась, не все ли равно моим родителям, где я и при каких обстоятельствах? У меня был огромный кредит доверия, за который я всеми силами платила честным выполнением предписаний: не ходи, где и когда опасно. Но в этот субботний день мне ничего не помешало встать в пять утра, чтобы через час взять Саске за руку.       Я согласилась на его предложение прогулки по крышам. Что подходило под категорию «сумасшествие». Было трудно представить что-то хуже и опасней, но катализатором, как можно предполагать, выступала я сама. Никто не дергал меня за язык спрашивать: насколько это круто — прыгать по крышам? Его ответом тогда была ухмылка и огонек в глазах, который так странно отличался от шарингана.       — Готова? — его тихий голос прорезался с ветром из распахивающегося окна; этот мальчишка уже наловчился непринужденно смахивать вверх оконный ограничитель даже на последнем делении, так что если я проветривала, это увеличивало шанс принять, хочу я того или нет, назойливого гостя. Он был одет, как всегда, легко, а на ногах, кстати, виднелась такая странная на взгляд обывателя обувь с открытыми пальцами. Ну ведь холодно будет…       — Как видишь, — я последним штрихом поправляла шарф, натягивала шапку. На подоконнике и на полу перед окном все предусмотрительно было выстлано старыми газетами, чтобы не следить мокрым снегом с зимней обуви — у меня ребристая подошва. — Мы прямиком в бездну? — сонно, но оттого не менее насмешливо я вскинула брови, головой показывая на слабо освещенные фонарями снежные пейзажи. Учиха, тоже слегка взъерошенный, задумчиво (а может тоже сонно) обернулся на это зрелище.       Редкий снегопад с ветром попадал в комнату; тепло выдувало, и обычно солнечная своими около кислотными цитрусовыми цветами обитель детского одиночества становилась холоднее в темноте — было недопустимо, чтобы на нас обратили хоть какое-то внимание: я всем, пожалуй, была известна как величайшая сова, которую в выходной не поднять и в одиннадцать. Со стола по правую руку норовили убежать бумажки, которые тут же заботливо были пришпилены мной ближайшим учебником. Сзади покрывало кровати манило желанием присесть, а далее — прилечь, но я лишь мужественно отобрала у этой кровати рюкзак, ютившийся у подножья. Без рюкзака никуда: сейчас не работает ни один магазин на ближайшей улице, только один круглосуточный — но туда минут десять пешим ходом, что в такую рань просто ужасное расстояние. Плюс шанс наткнуться на личный патруль. О нем стоит, конечно, подумать позже, но не затягивать.       — Не о чем беспокоиться, — он оглядел меня, поправляющую лямку и уже шаг за шагом приближающуюся к окну. Я верила ему. А еще, по сути, полностью доверяла свою жизнь.       Я знаю, что это похоже на свидание, по своей сути это ничем иным и не является, исходя из этимологии слова. Мы вдвоем, но мы одни. Только вот поцелуев не будет.       Саске еще некоторое время смотрит на мою руку в его руке, и медлит, я бы даже сказала: стоит, как дурак, ничего не делает. И только проморгавшись, тянет, помогая забраться на недобро потрескивающий подоконник. Чтобы потом прикрыть окно, взять на руки и резким прыжком унести мое сердце куда-то в желудок. Я еле не срываюсь на визг, не роняю даже звука, но каким усилием: часто дышу и чувствую, как наворачиваются резкие слезы. Перед глазами уже чудесный вид на все окружение с покатой и заледеневшей крыши. Это произошло так быстро, что я не смогла осознать перемещения.       Тьма такая глубокая, фонари ниже, чем мы, и свет не достигает фигур, хотя снег отражает волшебными переливами его сияние, оставляя нам тяжелое тучное небо на рассмотрение. Тени размытые и словно вообще не существующие. Где-то с востока должно медленно приближаться солнце через такое до ужаса огромное количество часов, но небо там даже за тучами приобретает оранжевый оттенок.       — Нравится? — он не повышает голос, стоит не слишком близко, отчего я слышу его приглушенно из-за порывов, которые несли колючие снежинки в лицо.       — А, это просто ветер, — мне показалось, что он комментировал мои слезы, которые я утираю голой рукой, кожа на которой вскоре потрескается из-за жуткого мороза, но приняв во внимание его слегка удивленный взгляд, я поняла, что это не так. — Да, мне очень нравится, — я постаралась улыбнуться как можно более лучезарно, но копировать Наруто даже с моей чрезвычайно живой мимикой было делом бесполезным при таком ветре, так что я оставила улыбку и разрешила глазам выражать странную форму зимней тоски, которая не покинет меня до самого лета, пока я одновременно одной рукой искала в кармане бумажный платок, чтобы утереть всю влагу.       Его лицо смягчилось, мне даже показалось, что он мог улыбаться в ответ, что делает так редко, — именно улыбаться, а не ухмыляться. Я отвлеклась на это, позабыв обо всем вокруг, за что поплатилась: даже специальная подошва не помогла удержаться на наклонной поверхности, и я, переступив поудобнее, покачнулась и начала падать вниз, но, конечно же, меня быстро потянули за так и не отпущенную руку — назад.       — Аккуратно, — и следуя своему же совету, он бережно тянет, не причиняя и капли боли.       — Не отпускай меня, — зависнув на миг в воздухе, напугано попросила я шепотом, не думая даже кричать, на что он нахмурился и аккуратно посадил рядом с собой на холод, затем присаживаясь сам, и, порассуждав, я даже решила, что отморозить себе внутренности не так страшно, как разбиться. Хотя, возможно, это бы и не случилось: за ночь на землю под нами нанесло толстый сугроб, так что тут уж чисто дело техники.       — Даже не думал, — и не отпустил, внимательно наблюдая за реакцией. Я лишь благодарно кивнула, выдохнув холодный воздух, застрявший в легких. Паника, охватившая меня за миг, за него же испарилась, не испортив настроения. Я, сжав чужую руку, поерзала, тем самым проверив себя на устойчивость. Ноги нашли опору, так что я смогла снять рюкзак. И через минуту мы уже вовсю жевали бутерброды с чаем: Саске не завтракал, а я в принципе никогда не была против пожрать, теплый чай согревал изнутри. Вначале я еще пыталась шутить, выхватывая какие-то слова из головы, но его реакции никогда не было достаточно, чтобы я могла продолжать и чувствовать себя уверенно, поэтому я просто замолчала, плюнув на это дело.       Начинали ходить трамваи, почти пустые; медленные люди, пухлые в пуховиках, как овечки, и нелепые, стремящиеся не попадать прямо на дорогах, ходили пингвинчиками туда-сюда. Жизнь просыпалась здесь позже, чем в центре города, где, казалось, никогда не засыпала. Я впервые наблюдала за всем этим отдаленно, не участвуя в процессии, и мне это ужасно нравилось. Я чувствовала себя иначе — менее приземленной. Особенной.       Для людей важно подобное.       Я разлила чай из термоса и всучила одну из кружек ему, с удивлением видя ту аккуратную скромность, которая не была его обычной частью поведения.       — Так… твои родители, — чашка откладывается им, ладонью он закрывает жидкость от ветра, чтобы не намело чего не нужно.       — М? — вопросительно промычала я, хотя расслышала каждое слово. Молчание в такой ситуации было уместно, особенно после того, как он ясно дал понять, что либо у него, либо у меня отсутствует чувство юмора, но если Саске что-то интересовало, я не была против поддержать разговор.       — Их почти не видно, — поспешил пояснить Учиха. — Да и сейчас, судя по тому, как ты не боялась говорить в полный голос, — их нет дома. Где они?       — А, ну, работают. Мама часто — в ночную смену, папа вообще дома только меня обнять и перекусить то, что завалялось в холодильнике, — с легкостью ответила я, не видя в этом ничего страшного.       — Действительно? — казалось, это не соответствовало его представлениям о моей семье, он задумчиво перевел взгляд на горизонт, откуда только намеками растекался светлый цвет.       Так или иначе, я всегда была неболтливым, но открытым человеком, и если спрашивали, я в зависимости от ситуации могла рассказать почти все. Исключение составляли люди, которые входили в черный список «сплетников», их я вообще старалась избегать.       — Они не любят друг друга. Все, что их связывает — это я, — помедлив, я пояснила вообще все происходящее вокруг меня.       Меня оглядели с уже очень хорошо различимым удивлением, взгляд его задавал мне самые разные вопросы до того, как он успел спросить хоть один, сформулировав:       — И тебе… нормально? — возможно, он справедливо решил, что был введен в замешательство культурными различиями, но я лишь улыбнулась, все так же по-своему, не в силах быть таким же солнцем, как его лучший друг. Как ни крути он очень деликатный человек; никто еще мне на этот рассказ вот так с ходу не спрашивал, как к этому отношусь лично я, — только развивали тему ради подробностей, а потом, может быть, сочувствовали. Выходит, ему не особо были интересны обстоятельства, а только мои собственные проблемы.       Ну как сказать: я на это давно махнула рукой.       — Я считаю, институт брака устарел, так что это в принципе — да, нормально. Статистика говорит, что гражданское партнерство вскоре обещает стать достойной заменой, — припомнила я, но сместить фокус, как предполагалось, вряд ли получилось, Саске поднял бровь, показывая, как ему все равно на статистику.       Ответа я не получила, он просто продолжил смотреть, впитывая чернотой глаз мое отражение, я — наоборот, стремилась оградиться и избегнуть хотя бы на время контакта, почему-то становилось крайне неловко. Пар уносило ветром, очки потели от дыхания, поэтому мне в очередной раз пришлось поправить способствующий этому шарф. Бутерброд, способствующий отвлечению от неловкости, просто кончился.       — Твоя семья медленно распадается, и тебе хотелось бы не видеть в этом ничего плохого? — он переставил, по-видимому, затекающие ноги, поворачиваясь ближе. Это явление показалось каким-то непонятным: языком тела он ясно давал понять, что прямо заинтересован в разговоре больше, чем даже в показательном залипании в пейзаже.       — В этом и нет ничего плохого, — мягко ответила, — просто так жить не слишком удобно. А в остальном не мне судить: у меня есть дом и мне дадут образование, так что я буду самодостаточным человеком.       — Мне странно слышать такое. Возможно… — он смерил меня тяжелым, но не обвиняющим взглядом, переходя потом на тяжелый вздох, — ты знаешь: я провел большое количество времени в одиночестве. Жить одному…       — Тяжело? Одиноко? — тихо перебила я, смотря ему в лицо с горечью частичного понимания: не всегда, но очень часто я чувствовала себя так. Но… не конкретно сейчас. В мою руку, которую я сама ему втюхивала, как только заканчивала копаться с вещами, он впился усилием до боли, и по лицу я поняла, что все правильно говорю.       — Тебе больше повезло. У тебя они хотя бы есть, — имея в виду родителей, Учиха поспешил отвернуться, а меня, в результате, наоборот, захотеть обнять, но я подавила порыв: он все еще ниндзя с личным пространством, которое не стоит нарушать. Можно еще было поставить вопрос о том, всегда ли хорошо, что у тебя есть родители, которых мы не выбираем, и не лучше ли быть сиротой, чем жить в семье наркоманов? Но Учиха меня однозначно не поймет, так что горькую усмешку от этих мыслей я беспрепятственно задавила, пользуясь тем, что на меня не смотрят.       — Да, — не увидела смысла спорить. Мне показалось, что ему больше не хочется со мной говорить: пауза затягивалась. Так что, пользуясь случаем, начала тихо прибираться. — Я и не жалуюсь. Мы вернемся?       Он повернулся, глядя мне в глаза, и я увидела, как бледно его лицо, будто бы он замерз (вот же!), но продолжал упорно не дрожать, брови чуть хмурятся, но он упорно не дает взгляду потяжелеть еще сильнее. Его губы дрогнули, но в итоге он сказал совсем не то, что хотел:       — Хорошо, расходимся.       — Да нет, я в гости зову, — похлопала я глазами. Меня бы, конечно, устроили оба варианта, но похоже, что он просто любит молчать, так что эта пауза не свидетельствовала о желании уйти. А он уже подумать успел… Конечно, если он постоянно будет говорить мне о своих проблемах, то я могу счесть это за нытье, но не в такой же ситуации, где это просто секундные откровения, которые ему, скорее всего, дались нелегко. — Просто тут все еще холодно, а я, как ты мог заметить, тепличная девочка, — кажется, я манипулирую, добиваясь тех же результатов, только переводя фокус на себя. Уж кому тут холодно, так это Саске, а никак не мне.       Секунда, другая, он осознает, что промахнулся и успел накрутить себя, а потом усмехается, совсем беззлобно:       — Хорошая метафора, — встает, вновь берет мою руку, ожидая, когда я поправлю рюкзак, снова. Я замечаю, что он накладывает иллюзию, прижимает, из-за теплой одежды совсем не близко, а потом сердце замирает от высоты и перегрузки — он прыгает и по стене, это вместе со мной-то, легко достигает нужного этажа, просит разобраться с окном, что оказывается проще, чем я полагала.       Газеты можно выкинуть. Я занимаюсь бытовыми вещами, отправив Саске в ванну под предлогом помыть руки, но что-то мне подсказывает, что наш отличник не додумается пойти в душ. Хотя, если отогреет руки, и то хорошо будет.       Меня он застает за перебором вещей на столе, когда я ищу планшет, чтобы включить хоть мультики, но не сидеть в зудящей тишине. Успешно. Я приглашаю присесть на мою кровать, забаррикадировавшись в маленькой комнате, закрыв дверь. За спину помещаю подушки — для удобства, и спрашиваю, что он хотел бы посмотреть.       — Что-нибудь из вашей истории?       — Я усну, конечно, но… — вздыхаю, прикидывая, что еще не стыдно смотреть, — но ладно. Давай исторические фильмы.       А потом, в процессе просмотра, моей руке довелось прикоснуться к его голому плечу. А лично мне — взвизгнуть так, как не визжала при его прыжках:       — Ты холодный! — оставив все позади, пользуясь еще инерцией от животного порыва избегнуть источник прохлады, я под ошалевший взгляд брюнета отворила дверь так, что она врезалась в ближайшую стену. К статично замершему Саске я вернулась уже с пледом: — Заворачивайся и не отнекивайся, — с тяжелым и немного даже злым взглядом я не дала ничего ему ответить, вернувшись к брошенному в уголке рюкзаку, в котором все еще был теплый чай. Всучив последний, я села и продолжила смотреть фильм, будто ничего не случилось.       Учиха выпил чай и с внутренним сопротивлением стал натягивать покрывало, но в конце нашел только себе известный компромисс и обернул нас обоих.       — Откуда в тебе столько заботы, — проронил он, выждав титры, наверняка уже согревшись.       — Это должно было быть моими словами, — отмахнулась, потянув руку к подставке с устройством, но ее перехватили, и когда я послала непонимающий взгляд, спрашивающий, какого, собственно, хуя, увидела только задумчивость и фрустрацию.       — Я не знаю, когда я уйду, уйду ли вообще, — моя ладонь, другая, пальцами которой я искала по вечерам инородные черные узоры на своей коже, такой же бледной, как его, дрогнула. С его словами навалилась вся та ответственность за то, сколько я уже держу Саске тут своей банальной трусостью. Должна ли я сказать прямо сейчас?       Он же мне глотку перережет. Черт.       Мои нервные движения он принял за обычную реакцию той, кто не хотела бы, чтобы он уходил, и это вызвало его безосновательную усмешку, с которой у меня не было сил что-то сделать.       — Но если я останусь тут, я бы хотел… — он стал серьезнее… но то, что он сказал, было невозможно.       — Ты же должен понимать, — перебила его, сама шокированная этой догадкой, — что не останешься. Ты нужен Орочимару, а он не настолько расточителен, чтобы просто взять и выбросить тебя в другой мир. Значит, он как-то контролирует это. Или… — я в прострации прибрала свои конечности к законной обладательнице, в каком-то смысле вырвав свою руку из его. — Или сказал тебе, как это контролировать.       — Он ничего мне не сказал.       — Намеки? Сказал, может, пользоваться его подарком? Плюс, ты же знал, что тебе нужно что-то искать, — может, я даже поймала его на лжи.       Не ответил. Молчу, даю время для анализа.       Спустя несколько минут мне стало слишком некомфортно. И, поймав чужой взгляд, решила проявить что-то типа беспокойства:       — Согрелся? — и в ответ мое запястье снова схватила его ледяная рука, так что я вздрогнула. Опять. Минуту назад он напугал меня, и я не заметила.       — Они большую часть времени такие, — такие ледяные. Вторая была не лучше, хотя предплечья выраженно отличались нормальной температурой, — он позволил мне аккуратно пощупать.       — Но это же неприятно, — непонимающе прошептала я, вообще начхав на все и взяв его ладонь в обе руки и попытавшись растереть. Левая… его основная рука. Ее покрывает молния и оттого она вся в шрамах, не слишком красивых, но, вероятно, напоминающих ему каждый день, что есть его цель.       — Если я останусь здесь, или хотя бы то время, что я буду здесь оставаться, я хотел бы… это время я хочу провести с тобой.       Вот блять. Я ж специально перебила, а нет, не в его правилах не договаривать. Не вышло седзе-манги, где герои на протяжении всего экранного времени не могут признаться, что влюбились. Я натянула на лицо задумчиво-нейтральное выражение, в принципе, просто раздумывая. Думаю, я могу сказать сейчас правду, хотя бы часть, чтобы расставить все точки над сраными буквами.       — Мы друзья. И для чего-то большего… не убеждай меня, что останешься, потому что я никогда не пойду за тобой, — он смотрел мне в глаза, и я надеялась, что все обойдется.       Господи, он хотя бы частью сознания имеет понятие, что то, на что он может рассчитывать, влечет за собой беременность?       — Понял, — кивнул, и в голосе совсем не было слышно сопротивления.       За окном светлело, наступало утро, всегда ассоциирующееся с прохладой после сна. Поежившись, я стянула покрывало сильнее, чтобы не отпускать нагретое.       — Теперь мерзнешь ты?       — Так и ты не особо согрелся, — в доказательство, я тыкнула его пальцем по все такой же ледяной коже костяшек.       — Пф, а кто виноват. Значит, ты плохо грела покрывало, — и была в его интонации такая странная капризность, которая напоминала его в детстве, такая редкая, но, похоже, свидетельствующая, что он наконец чувствует себя в безопасности.       — Ой, знаешь… — и я, надувшись, совершила вероломную попытку нападения с обнимашками. — Покусаю. Тебя когда-нибудь кусали за щеку, а?       — Не надо, — попросил он, тихо, и я тут же отпустила, не решившись продолжать. Он сразу же сгруппировался и свернулся (уже без меня!) в материал, пахнувший мамиными духами — она, слишком уставшая, любила полежать после работы, не расстилая кровать и накрывшись верным моим помощником в борьбе с холодом. — Не трогай меня.       — Это, хм, мы сейчас играемся?       — Нет, серьезно.       — Ам, хорошо, — похлопала я глазами.       — Просто не делай выводов, — глазами он продолжил смотреть на меня, наверное, в дань тому, чему его учили как шиноби, но к тому моменту я просто перестала понимать ситуацию.       — Хорошо-о? Мне оставить тебя на неопределенное время по причине, которую я не должна знать? — я улыбалась, глядя на это поведение, совершенно нелогичное и неправильное для всего того, что знала о друге ранее. Хер пойми, что сейчас творилось, может, проверял, умею ли я читать мысли, чтобы понять, что он все-таки ведет себя несерьезно? — И, если честно, Учиха, это меня как-то беспокоит, ты в порядке?       Может, он головой ударился, пока я не видела.       Он, зажмурившись, (это единственное, что я могла видеть, он же закрыл половину лица), черт возьми, засмеялся, с нотками какой-то даже истерики, которую я даже со всей своей боязнью смогла бы назвать безобидной.       — Ты умеешь вводить в ахуй, — шокировано пробомотала.       — Иди. Иди куда-нибудь на неопределенное количество времени по причине, которую ты не должна знать.       — Я шутила, — попыталась на последок.       — Я нет, — а.       А-а-а.       Так это нервное.       Я медленно, растягивая время, сползла с кровати, спиной ретируясь к выходу, все еще наблюдая эту странную картину.       — Сколько тебе там нужно времени.       — Дай хотя бы десять минут уже.       — Ну лады, — и вышла, выбежала умываться.       Что характерно, когда я вернулась, прошло меньше времени. Но окно было раскрыто нараспашку.       Так-так-так, Учихи — иллюминаты, это уже доказано… Нет, это слишком, — смеялась я, прикрывая окно на тот самый ограничитель. Обещал вернуться — вернется. — Но что-то мне очень подсказывает, что у него взыграли гормоны.       Вечная тема для комедии, ужас какой. А ведь утро так серьезно начиналось.