Смейся!

— Эй, дружок, просыпайся, — коснулся ушей мягкий голос. — Давай, скоро завтрак и пора на готовиться к выступлению. — Еще пять мину-ут, — зевнул парень и приоткрыл один глаз. — Я засекаю. А потом буду тебе на ухо трубить тревогу и пощады не жди. Багги улыбнулся и ткнулся носом в тощую подушку. Он обожал просыпаться здесь, в тепле, уюте и умиротворении. Именно тут он чувствовал себя дома. Ему не было страшно, больно и одиноко, а потому он, проснувшись, неотрывно следил за хозяином палатки, который, стоя перед крохотным мутноватым зеркальцем, пытался причесать непокорные рыжие кудри и тихо напевал про себя какую-то старую песню. Ночью, когда Моджи и Кабаджи начали клевать носом, он проводил их к Рафаэлю. У местного ветеринара и, по совместительству, фельдшера всегда был угол для гостей и сейчас он приглядывал за новенькими сорванцами. Когда они засопели на своей лежанке в углу его просторной палатки, мужчина обернулся к Багги. — Что случилось? — мягко спросил он, внимательно глядя в тёмно-синие глаза. — Ничего, — насупился парень и хотел уйти, но широкая ладонь, опустившаяся на плечо, пресекла отступление. Синеволосый вздохнул, и поняв, что просто так его не отпустят, стянул грязную рубаху. Фельдшер покачал головой и открыл аптечку. — Ну что же ты... а если бы подцепил в земле какую заразу? Садись, балбес, надо привести это в порядок. Багги шипел сквозь зубы, когда Рафаэль ловко обрабатывал ссадины на худой спине, но был безумно счастлив, что есть повод хоть немного побыть здесь. Тёплые кончики пальцев коснулись синяков от ремня и мужчина серьёзно спросил: — Это опять он? Послушай, может, мне с ним поговорить? — Нет, не надо, — твёрдо ответил Багги и цыкнул — мазь сильно жгла пораненную кожу. — Почему? Он ведь тебя так и покалечить может. Дай мне тебе помочь. — Я сам разберусь, — ответил пациент, хотя и знал, что вряд ли в состоянии с этим “разобраться”. Просто он не хотел, чтобы из-за него пострадал Рафаэль — человек, который всегда вызывал смесь постоянного удивления и уважения. Грустный клоун, играющий на старенькой трубе, неизменно смешил зал до слёз на представлениях, а после смывал грим, открывая бледное болезненное лицо, и занимался травмами других артистов. Безропотно, привычно и любовно, хотя сам постоянно кашлял и парень уже давно успел понять, что это отнюдь не затяжная простуда. — Почему ты стал клоуном, Рафаэль? — спросил Багги, глядя на трубу, лежащую на тумбочке. — Ну… я люблю видеть улыбки на лицах людей, — пожал узкими плечами фельдшер. — Но они же смеются над тобой, — обернулся парень. Мужчина хотел что-то сказать, но тяжело закашлялся, закрывая рот ветхим платком и опираясь о стол. Переведя дыхание, он вытер губы и посмотрел в сторону мальчиков — не разбудил ли. Удостоверившись, что те спят как сурки, он вернулся к пациенту. — Надо мной, говоришь? Может быть, — спокойно произнёс он и вытащил бинты из походной аптечки, — Но лучше уж пусть они надо мной смеются, чем плачут, разве нет? Искренний смех лучше показной жалости. — Если бы надо мной кто-то посмеялся — я бы его избил. — Ты ещё мал, чтобы это понять, — улыбнулся Рафаэль. — Да я к своим пятнадцати побольше многих видал! — оскорбился Багги и клоун пожал мальчишеское плечо. — Когда-нибудь ты поймешь. Смеяться самому и смешить других, несмотря ни на что и предпочитать смех слезам — это очень сложно, но это делает сильным. Смейся назло другим и покажи им, что тебя не пугает их смех, — очень серьёзно произнёс мужчина. А после добавил со знакомой улыбкой в голосе, — И потом, — он закрыл аптечку и с хитринкой посмотрел на ночного гостя, — кто-то сам мальчишек забавляет. И ему совсем не стыдно, разве нет? Багги не нашёлся, что на это ответить а потому просто надул тощие щёки. Рафаэль рассмеялся и взлохматил синие пряди. — Это очень хорошее проявление заботы. Ты молодец. И ты хороший человек, Багги. А теперь ложись спать, я присмотрю за тобой до утра. — Ну… я мужчина, не помру уж от царапины-то, — задумчиво произнес жонглёр и тут же нырнул под одеяло. Фельдшер поправил покрывало, убрал с худого лица лазурную прядь и вышел на улицу. Багги, засыпая, вновь слышал жуткий кашель и зажмурился, боясь собственных мыслей.