Смейся!

Он ушёл подальше от этого болвана и скользнул в зал, чтобы посмотреть на номер. Номер, который он уже десятки раз видел на репетициях и который мог пересматривать снова и снова. Выступала Жизель. Сперва на манеже стояла лишь круглобокая плетёная корзина. К ней подошёл старик, облачённый в шёлковый халат, расшитый блёстками и золотыми нитями. Он поклонился и, сев напротив корзины по-турецки, извлёк из широкого рукава дудочку и принялся играть. Корзина дрогнула пару раз и зал довольно зашептал, когда крышку изнутри выбила стройная женская ножка, затянутая в сияющее трико цвета морской волны. Вскоре из корзины, в которую, казалось, вообще невозможно засунуть кого-то крупнее кошки, изгибаясь и покачиваясь из стороны в сторону, вытянулась артистка. Она сперва выгнулась назад, едва ли ни касаясь затылком спины, а после, встав на руки всё в той же корзине, растянула ножки в шпагате. Когда она, точно забыв о том, что у неё вообще есть суставы и связки, опустила одну ногу, а вторую оставила вытянутой вверх, кто-то рядом с жонглёром присвистнул: — Она, наверное, просто охренительная в постели. Багги скрипнул зубами и стиснул кулаки. Просто… в кровати. Просто мыслить о ней вот так? Просто. Просто получи в зубы, скотина! Парень коротким движением ударил хама сперва прямиком в лицо и тут же в солнечное сплетение, заставив того хватать ртом воздух, и выволок из шатра, пнув под зад для доходчивости. К большому счастью артиста в зале было темно, иначе проблем бы было выше крыши. Он вернулся, когда она уже заканчивала выступление: стоя на руках, выгнулась как сломанная радуга и опустила маленькие ступни около ладошек, так, что пятки касались кончиков пальцев, после чего начала медленно скрываться в корзине, будто тая. Когда старик закрыл крышку, зал разразился аплодисментами. Артисты поклонились и покинули манеж, на который уже выскочил шпрехшталмейстер. — Отлично выступил, мальчик! — улыбнулся Данте и плеснул молодому человеку вина. Багги, некоторое время спустя вошедший в один из шатров, где отдыхали артисты, охотно припал к кружке, осушив её почти залпом, и опустился на хлипкую деревянную скамью. — Что с твоей рукой? — спросила Жизель, отчего парень едва не подавился остатками вина. Молодой человек лишь неопределённо мотнул головой и тут же почувствовал, что краснеет, когда нежные руки схватили огрубевшую ладонь. — Так дело не пойдёт, надо… — О, поди ж ты, — хмыкнул Джованни, подсевший к столу, — А я-то думал, ты уже кувыркаешься с каким-то толстосумом. — Заткнись! — вскочил с места Багги, но Жизель мягко положила руку на мальчишеское плечо, заставив сесть обратно. — Джованни, мне кажется, не пей ты столько — у тебя появился бы шанс найти себе женщину, — абсолютно спокойно ответила она. — А обзывать меня шлюхой при каждой встрече — дело нехитрое и совершенно недостойное. Не лучший метод мести, знаешь ли. — Пошла ты! — оскалился мужчина. — Джованни… — робко обратился Данте, который, несмотря на свои внушительные данные, будто боялся жонглёра. Впрочем, вся труппа недолюбливала и побаивалась отца Багги. — Что? Выгонишь меня? — вытянул шею брюнет, сильно подняв подбородок. — Я такой же артист, между прочим. И имею точно такое же право отдохнуть после выступления в кругу семьи, — ядовито произнёс мужчина и схватил бутылку вина со стола. — Не понимаю я, Джованни, зачем ты так, — вздохнул культурист, покачав головой. Жизель взяла парня за руку и повела прочь. — Пойдём, надо обработать это. — Что, не нравится моя компания? — крикнул уже довольно нескладно вслед Джованни и хотел было пойти следом, но Данте недвусмысленно сжал мужское плечо. — Ты хотел отдохнуть — отдыхай. Оставь девочку в покое. — Да какая она девочка! — оскалился циркач. — Потаскуха как она есть! Багги следовал за Жизель, чувствуя как сердце подскакивает к самому кадыку, а ладони предательски вспотели от волнения. Выступив, она накинула поверх своего костюма тонкий халатик и распустила копну чернильных волос, отчего теперь напоминала какой-то призрак. Лесную нимфу, запертую почему-то здесь, среди этих пьяниц и калек. — Мне очень жаль... — тихо произнёс он. — Ты про отца? Не думай об этом. Он просто не может мне простить, что я его отшила когда-то. Хотя, по правде говоря, он прав, — вздохнула она и нырнула в кибитку. — Проходи, не стесняйся. — Может, пусть лучше Рафаэль... — замялся парень, не решаясь переступить “порог” (если так можно было сказать об узкой лазейке в крытой телеге). — У него сейчас Гвидо на попечении, забыл? Не волнуйся, с этим и я смогу разобраться, — улыбнулась она и по-турецки опустилась на худой цветастый коврик. Чиркнула спичка и вагончик осветил тёплый свет масляной лампы. Блеснула монетка в смоляных кудрях. Багги, чуть помедлив, сел напротив, делая вид, что ему бесконечно интересен рисунок на коврике. Когда тонкие пальцы вновь коснулись горячей ладони, жонглёр заметно вздрогнул и поднял на девушку синие глаза. Жизель, едва начав разматывать тряпку, взглянула на разбитые костяшки. — А это ещё откуда? — удивлённо подняла она широкие брови. — Да так… — он потёр в затылке. Так хотелось похвалиться, но тогда придётся рассказать и о причине своего благородного поступка. — Ничего особенного. Порез от ножа оказался не слишком глубоким, но чистой повязки и обработки определённо требовал. — У тебя длинная линия жизни, знаешь, — сообщила Жизель, прикладывая к ранке проспиртованный кусочек марли. — Хотя тут она, как будто обрывается. А потом идёт дальше… — Не знал, что ты умеешь читать по руке, — произнёс циркач, изредка морщась. — Да, меня бабушка научила. Она была цыганкой, знаешь. Девушка сосредоточенно перематывала широкую ладонь белой полоской бинта, когда парень, вспомнив почему-то совет Гвидо, произнёс решительно: — Я люблю тебя. Слова зависли в воздухе, растворяясь чем-то ядовитым, потому что в эту же секунду парню стало решительно не хватать воздуха. Жизель подняла на него свои невозможно яркие зелёные глаза и нежно улыбнулась, но после потупила взгляд. Вернувшись к прерванному занятию, девушка смущенно произнесла: — Мне раньше не признавались в любви… так… так по-доброму. Это лучшее, что я слышала, клянусь, — улыбнулась она. — Но… ты ведь ещё очень молод… — Думаешь, я — ребёнок? — вспыхнул было жонглёр, но Жизель отрицательно покачала головой. — Нет. Просто… твой отец действительно прав… я… я не та женщина, которая тебе нужна. — Мне всё равно, что про тебя говорят! — Дело не в этом, глупый, — надломленно улыбнулась она и по её щекам покатились слёзы. Она пыталась закончить бинтовать его руку, но в конце концов сломалась и закрыла лицо ладонями. Юноша тут же обнял её и прижал хрупкую фигурку к себе. Без какой-либо скабрезности, без пошлости. Просто подставил такое нужное плечо. Она вцепилась в потасканную рубаху тонкими пальчиками и так горько заплакала, что защемило сердце. Она плакала и говорила про то, как она первый раз ушла с кем-то из зрителей, про то, что ей уже довелось избавиться от ребёнка и про то, насколько она себя за это ненавидит. Жизель подняла на Багги лицо с размазанным макияжем и он мог поклясться, что не видел ещё существа красивее в своей душевной наготе. — Ты должен презирать меня, — всхлипнула она. — Не буду, — улыбнулся он в ответ и прижал её к себе. — А я рассказывал, как я вчера черепицу считал? — ни с того, ни с сего спросил он. — В смысле? — недоуменно моргнула девушка. — Ну едешь такой по мокрой крыше на заднице и считаешь: раз, два, — каждый раз циркач подпрыгивал на своём месте сам, отчего подскакивала и миниатюрная гимнастка. Сбитая с толку сначала, к третьей “черепице” она уже улыбалась и Багги подумал на мгновение, что Рафаэль прав. Улыбку видеть приятнее. Они просидели допоздна, болтая о том, о сём, а юноша постоянно шутил, лишь бы только видеть её хоть немножко счастливее. Он хотел, чтобы она улыбалась. Когда над лагерем поднялась луна, Жаклин начало клонить в сон и жонглёр вышел из кибитки. Когда он уже собирался уходить, нежная ладошка повернула его лицо в сторону повозки и мягкие губы коснулись худой щеки. — Спасибо, — нежно улыбнулась она и скрылась за дверцей. Циркач потёр щёку и, улыбаясь, пошёл к себе.