Смейся!

Луна, болезнно-яркая, как чахоточник на последней стадии, висела в густой синеве неба, окружённая колючими звёздами. Багги шагал легко, почти паря над землёй. На душе было удивительно спокойно. Пусть он не получил того, чего хотел — хотя знал ли он сам, чего хотел на самом деле? — он увидел её улыбку. Искренний смех и живые глаза. Это грело. Ему не было стыдно быть смешным. Ему было до банальности хорошо. И как оно заведено в столь узком пространстве, прекрасное быстро кончилось, когда на пути циркача возник статный силуэт. Страшный своей знакомостью силуэт. Отец отшвырнул пустую бутылку и, хотя Багги видел лишь контур, он был уверен, что на губах Джованни растеклась та страшная плотоядная улыбка. Улыбка палача-калеки, который ненавидит весь мир за собственные беды и стремящийся сравнять окружающих с собой. — Ну что, славно повеселился? — спросил мужчина. — Она, небось, в этом весьма хороша, а? — Отвали, — скрипнул зубами Багги. — А что же, я рад. Сынок в первый раз развлёкся не с какой-нибудь неловкой девчонкой, а с мастерицей. — Заткнись немедленно, — рыкнул парень. — Не смей так о ней говорить! — А то что? — шире усмехнулся мужчина и облизнул клык. — А то я отрежу твой поганый язык, — оскалился Багги и выхватил нож. Возможно, увидь он своё лицо в тот момент, он бы испугался — до того сильно он сейчас походил на отражение столь ненавистного отца. — Да у тебя кишка тонка! — произнес мужчина, крутя в пальцах нож, с которым также не расставался. — Как был ты ничтожеством, так и остался. Надо было тебя зарезать, как и ту суку. В глазах потемнело от злости. Он бросился на мужчину, но тот, даже будучи пьяным, уклонился и поставил подножку. Багги растянулся по влажной земле. — Ты посмотри на себя. Клоун с ножом. Знаешь, это должно быть либо очень страшно, либо отвратительно несмешно, — надменно произнёс Джованни. — Да? — усмехнулся Багги и тут до него дошло. Он перевернулся на спину и, опираясь на локти, посмотрел в чёрные глаза напротив. — Ну что ж поделать. Видать, я даже в своей смехотворности второй. Сразу после тебя, — прищурился он. Джованни остолбенел, не веря в услышанное. — Думаешь, ты не смешон? Корчишь из себя пёс знает что, хотя на деле ты такое же ничтожество! Презираешь цирк? А ты в курсе, что горожане, которые подают нам милостыню, воспринимают тебя таким же посмешищем, как и всех остальных? И ты думаешь, что лучше меня? Да у меня хотя бы хватает яиц, чтобы над собой посмеяться! Так что ты и вправду намного смешнее меня! — парень ткнул пальцем в сторону мужчины и рассмеялся. — Манежный офицер! Всадник на дохлой кляче, вот ты кто! — Ах ты сученыш! Заткни свою гнилую пасть! Смешно тебе, тварь, смешно?! — мужчина, оправившись от ступора, схватил сына за волосы и, что было сил, приложил носом об угол сундука. Где-то в голове пронзительно захрустело, кровь обжигающим фонтаном залила рубаху и лицо, в глазах потемнело. — Ну что, весело тебе?! — не унимался циркач, продолжая бить парня головой. Когда Багги подумал, что он уже ничего не почувствует на размозженном лице, кожу ошпарило лезвие. — Смешно теперь? Сейчас я тебе нарисую улыбку — всю жизнь радоваться будешь! — еще один удар разодрал бровь. — Тебя, отродье, даже родная мать бросила! — нож разрезал щеку и уже разбитую в мясо переносицу, — Ненавижу! — Стой! — вспорол ночь третий голос, и Багги заставил себя открыть глаза. Между ними возникла знакомая худая фигура. — Джованни, хватит! — крикнул Рафаэль, загораживая Багги, — Пожалуйста, прекрати! Умоляю, уймись! — Пошёл вон, клоун. Это наше дело. — Ты уже натворил достаточно бед. Уходи, Джованни. Оставь его в покое! — произнёс мужчина, часто дыша то ли от страха, то ли от болезни. — Ладно лёгочник, как знаешь... — хищно улыбнулся жонглёр и пошёл на фельдшера. Рафаэль чуть растерянно огляделся и бросился на военного, пытаясь сбить того с ног. Багги еле соображал, что происходит, когда возня на земле ожидаемо быстро прекратилась и отец вновь встал на ноги, безразлично спихнув с себя худую фигуру клоуна. Арлекин всегда побеждает Пьеро. Парень поднял с земли нож и в один прыжок подскочил к отцу, оставив все мысли где-то в луже собственной крови на земле. Один удар. Жесткий, остервенелый, полный ненависти, до гарды. Джованни опустил непонимающий взгляд на рукоять, торчащую из-под ребер и, нелепо дернув руками, завалился в грязь. Багги обернулся на Рафаэля, лежавшего на спине и смотрящего в небо недвижимыми глазами. Тонкая шея была вспорота от уха до уха, как у курёнка. Кровь чёрной густой жижей текла из пореза, впитываясь в одежду. Он был мёртв. Парень огляделся. Никого. Цирк точно вымер вновь обернувшись призраком. Багги взглянул на тела, мокнущие в блестящей грязи. Посмотрел на белое, точно луна, лицо Рафаэля. Перевёл взгляд на отца. В вольере заржала лошадь. Жонглёр обвёл пустым взглядом декорации этой маленькой трагедии и синие глаза замерли на поленнице, около которой тускло поблескивал топор. Лев дернул ухом, когда сквозь ночные шорохи послышались тяжелые шаги и тихий лязг металлической ручки на ведре. Гость ступал медленно, оставляя за собой кровавую дорожку. Рука чуть дрожала — тара была загружена под завязку. Риччи приподнял голову и, взглянув на худую фигуру с окровавленной тряпицей, скрывающей всё лицо, прижал уши и ушел глубже в клетку. Парень молча вывалил на песок куски сочного мяса и удалился. Изголодавшийся хищник набросился на трапезу, не обращая внимание на куски ткани, то и дело попадающиеся в ужине. Впервые за долгое время он был сыт. Багги вышел из вольера, всё ещё улыбаясь разрезанными щеками. Боли он не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал сейчас. Впрочем, нет. Джованни ненавидел Риччи. И оттого особенно смешным сейчас было то, что он окончит своё жалкое существование в желудке льва. А он, Багги, и вправду настолько херовый клоун, что вынужден был зарезать единственного зрителя. От этих мыслей он, не шевеля губами, несколько раз резко выдохнул в немом смехе, который постепенно перерос в чуть конвульсивные смешки и повизгивания на вдохе. Смешно. До чего же это было смешно. Из транса парня вырвали две фигурки, испуганно жмущиеся друг к другу. — Б… Багги? — робко спросил Моджи, глядя на синие пряди — единственную достоверную сейчас примету. Жонглёр повернул к мальчишкам лицо, не переставая улыбаться. — Забавно, да? После смерти этот ублюдок стал полезнее, чем был при жизни. — Багги, это… — Что? Не смешно? — прищурился парень и рассмеялся. — А по-моему это очень смешно. До смерти смешно! — с этими словами он рухнул лицом в грязь.