Смейся!

— Врача! Скорее! Где Рафаэль? Циркачи столпились вокруг Багги, испуганно глядя на него и не зная что делать: молодой человек едва дышал, тихо постанывая время от времени и царапая комья грязи. Когда один из артистов взял его на руки, чтобы отнести в лазарет, Кабаджи вскрикнул, увидев вместо лица друга кровавое месиво с распахнутым в беззвучном смехе ртом. — Где чёртов фельдшер? — громогласно крикнул Данте, вглядываясь во тьму, рассекаемую всё новыми и новыми факелами проснувшейся труппы. — Господь вседержитель, — ахнул из темноты Хуан. — Где эта тварь?! — прокричал ещё кто-то из темноты. — Жизель, беги в город, найти врача! Скорее, милая. — Где Джованни? Я убью его! Врач, видавший на своём веку покалеченных, прокажённых и прочих убогих, едва смог сдержать приступ тошноты, когда отнял от лица тряпку, заменявшую повязку его молодого пациента. Мужчину вызвала хрупкая брюнетка из цирка, сказав, что у них пациент, требующий конфиденциальности. Что ж, теперь он понял почему. Порезы, отёкшие и уже нарывающие от свернувшейся крови, кусками мяса скрывали худое лицо. Но даже не это было так ужасно. Врач поверить не мог, что кто-то сделал подобное с мальчишкой, оставив тому вместо носа зияющую рану из обломков костей и кожи, покрытую кроваво-желтой слизью. Вероятно, ударься пацан чуть правее или левее — уже был бы трупом. Впрочем, врач не мог ручаться, что циркачу выпавшая альтернатива покажется лучшей. — Я сделаю всё, что в моих силах, но сами видите, с этим, — он указал на дыру в черепе, — уже ничего не поделаешь. Чудом будет, если он вообще выкарабкается. Чудо случилось, обратив последующие две недели для Багги в сплошную боль. Нескончаемую, тянущую, заставляющую молить о смерти. Лицо горело, жар не отпускал и, изредка приходя в себя, парень видел только ткань шатра и иногда лицо Жизель. Но он боролся. Он привык выживать. И даже сейчас, слабо соображая, что произошло и вообще кто он такой, циркач отчаянно цеплялся за жизнь, наполненную спазмами в черепе и зудящими шрамами. — Что мы будем делать? — тихо спросил Хуан у Данте. Силач горестно склонил голову и взглянул в сторону медицинской палатки. — Не знаю, друг… — пожал он широкими плечами. — Нельзя его бросать. — Ты видел, что он сделал? — А ты бы поступил иначе, после всего того, что Джованни натворил? — Чёрт, я бы не скармливал его льву. Я боюсь, что дальше будет только хуже… — Пусть он придёт в себя, а там видно будет. — Может быть… — Нет, я не отдам его в сумасшедший дом! — сверкнул светлыми глазами атлет. — Но он же… безумен, Данте, — покачал головой акробат. Культурист горько зажмурился и покинул своего собеседника. Если бы только у мальчика появился друг… Друг, который сможет пересилить весь этот кошмар. — Привет! А где Багги? Я его нигде не вижу. Он проснулся от холода. Небольшой очаг, разведённый прямо в палатке, уже прогорел и теперь стылый воздух тянул с улицы свои невидимые щупальца. Пациент некоторое время тупо смотрел в тканевый потолок, соображая, что произошло и как он сюда попал. Воспоминания грудой стеклянных обломков рухнули на него, лишая возможности даже вдохнуть. Он оцепенел, боясь шевельнуться или перевести взгляд. Ужас, леденящий ужас пригвоздил парня к кровати сильнее, чем близкая смерть недавно. Рафаэль мёртв. Его отец мёртв. Он убил Джованни. Убил и распотрошил как дохлую лошадь. Рафаэль… как хорошо, что клоун не узнал, какой человек Багги на самом деле. Ему ведь сейчас жутко не от сделанного, а от того, что он об этом не жалеет. Рафаэль. Одно это имя, названное даже мысленно, стискивало горло и ударяло по груди гирей. Желая сбежать от собственных мыслей, парень сел на кровати и огляделся. Он в лазарете. В том самом. Сердце стучало часто-часто, дыхание же замедлилось, будто у летучей мыши, впадающей в спячку. Не выходя из оцепенения, он поднялся со своей постели и на негнущихся ногах пошёл в сторону выхода, когда из небольшого зеркальца на него взглянул призрак. Багги обернулся на стекло, покрытое серебром, смотря на повязки, скрывающие всё его лицо. Почему? Где? Где его нос? Трясущимися пальцами он принялся разматывать бинт. На мгновение воздух застыл, а потом закричал разбитым зеркалом. Окровавленные осколки посыпались на доски, успевая отразить исполосованное шрамами лицо с зияющей раной вместо носа. Багги расколотил стекло вдребезги, осел на пол и завыл. Что ему дальше делать? Он ведь урод. Отвратительный, жалкий и никчёмный. Разве эту щёку ещё раз поцелует Жизель? Это лицо сможет утешить мальчишек? О чём он думает? Да как он вообще может думать о них? Как он может думать о том, чтобы остаться? Куда ему теперь? В богадельню? В воры? В речку? Стискивая порезанные кулаки, он краем глаза заметил старую афишу, украшавшую стену шатра Рафаэля. Синие глаза нездорово заблестели. Верно. Неловкими движениями размазывая белила но лицу, он вспоминал, как это делал фельдшер. Убедившись, что краска легла достаточно ровно, он принялся отвлекать внимание от шрамов. Что ему нарисовать? Пусть пока будут кости. У него теперь будет возможность фантазировать хоть каждый день. Жонглер закончил красить лицо и, посмотрев в зеркало, рассмеялся. Грим действительно скрывал рубцы. Кривой и не менее жуткий, чем его истинная личина. Отец был прав. Вот он. Клоун Багги. Осталась только одна деталь… парень выудил из тумбочки такой знакомый красный нос и принялся развязывать узелок. — Ох, Багги... — жонглёр вскрикнул от неожиданности и шёлковый шарик покатился в сторону незваного гостя. Шанкс нерешительно смотрел на циркача, не зная, что и сказать. Рыжий поднял нос и протянул его приятелю. Тот, застигнутый в самый жуткий для себя момент, зло прищурился и, выхватив шарик, крикнул: — Никогда! Никогда не смотри на меня так! Я, что, жалок? Не смей оскорблять меня подачками, понял?! Я же… Я же клоун, — вдруг улыбнулся он больной улыбкой. — И я должен быть смешным, — произнёс он и приладил свой красный шарик на место. — Так что смейся! Ну же! Шанкс хотел было обнять синеволосого, но тот рыкнул и попытался ударить ублюдка, который вновь плюёт в него своим сочувствием. Рыжий скрылся, а Багги взглянул на себя в один из крупных осколков и рассмеялся. Он хохотал, похлопывая себя ладонью по ляжке и надеялся, что слезы не размоют такого хорошего грима.