Когда говорят о смерти.

      Кто б знал.       Кто б знал, что смерть — изящна и немногословна, она входит в дом, неспешно отворяя двери, скромно переступая ногами, подглядывает, пытаясь поймать взгляд. Её движения кротки, бледное лицо заливает румянец, костлявые руки покрыты чёрной тканью, что сползает в такт дыханию приговорённого. Смерть поправляет жёсткие чёрные волосы и чуть щурится, словно заигрывая с очередным спутником.       Микаса напоминает смерть и сама это знает. Она встречала юную деву, что во мраке становится пустым скелетом, у себя в доме. Видела, как смерть шаркала босыми стопами по деревянному полу, пялилась на пролитую кровь и тянула свои тощие руки к родителям Микасы.       Когда она ощутила холод плена и призрачное чувство гибели, смерть, склонив голову набок, криво улыбнулась ей и ушла.       Но Микаса с тех пор всегда знала, что смерть не могла уйти далеко. Они породнились. Костлявая дала ей умение дарить погибель, но пообещала вернуться. Это было видно и по лёгкой усмешке на её обветренных губах, по черноте мутных глаз, по тому, как резко Микаса ощутила своё невыносимое всесилие.       Когда на Разведку напали с приказом полной зачистки, Микаса опомнилась. Впервые за всю сознательную жизнь, она ощутила лёгкий трепет страха. Эрена усадили в повозку, прикрыв стогом сена, и чтобы обезопасить его, Микасе нельзя было быть рядом. И это больно билось по груди. Когда, покачиваясь по брусчатке, повозка скрывалась вдали, Микаса наконец позволила себе выдохнуть — смерть приняла это как зов.       На следующий день в шесть утра конвой вёл её на расстрел. Без суда. Со сломанным дрянным следствием. У неё не было ни защиты, ни времени. Абсурдное зрелище: раздутые толстяки пускали слюни на красивую девушку, прекрасно зная, что она им недоступна — поэтому априори приговорена. Микаса морщилась, игнорируя презрение во взоре судьи, кусала губы, когда наручники больно впивались в тонкие запястья. Иногда ей хотелось кричать от собственного бессилия. Но Эрен был в безопасности, а большего и не нужно желать. Маятник, покачнувшись где-то в прошлом, в лесной хижине, ударил вместо молотка судьи. Бах-бах.       Кирпичная стена напоминала закат. Микаса дёрнулась и алый шарф покачнулся, как последний лист на ноябрьском ветру. И девушка, ощутив смиренное облегчение, вскинула голову. Да, можно не драться. Руки хотели ощущать пустоту, а не холод стали. И это было прекрасно. — Стреляй прямо в грудь, — её красивое лицо выглядит живее, чем когда-либо.