Когда говорят о смерти.

      Когда он был совсем маленький, не было ничего красивее, важнее, и пленительнее, чем ярмарка. У них не было денег, и карманы дырявы. Но мать наряжалась в самое чистое, пахнущее едким мылом, платье, набрасывала на чёрные волосы красный яркий платок. Сколько бы лет ни прошло, а Леви до сих пор помнил её спину, когда она кружилась перед зеркалом и расчёсывала свои длинные мягкие волосы. Потом она поворачивалась и смотрела на него долго и внимательно — точно видела впервые. Леви подходил ближе и утыкался лбом в её плоский живот. Мама — тёплая и мягкая.       Ма-ма.       Хороший звук.       Леви хорошо помнил, как она брала его за руку и они шли на улицу. Было холодно, но он делал вид, что совсем не замёрз. Серые глаза матери сияли ясным счастьем, а голос звенел и трескался, как льдинки.       Трост был украшен яркими флажками, цветные ленты вплели в кроны деревьев. Вокруг ходили красиво разодетые люди, на их лицах сияли широкие улыбки. Высокие фонари горели весь день, и от них цветной палитрой расходились пышные гирлянды. Ближе к центру играла лёгкая музыка, а в воздухе, чуть подрагивая, летали золотые сверчки.       Мать сжимала его ладонь сильнее и вела дальше — туда, в центр, где вот-вот откроются шатры ярмарки. Там пахло сладкой карамелью и тёплым молоком. Она заправляла волосы за уши и что-то шептала торговцам. Потом кивала на маленького, худенького сына, что серыми глазами впивался отстранённым взором в лица чужаков. Ему в ладонь опускалась сладость. Мать улыбалась и целовала его в черноволосую макушку.       Они пробирались через многогранную толпу, пахнущую приторной едой и звучащую, как лес в грозу. Шумно и каждый раз иначе, чем в первый. Леви оглядывался, цеплял взглядом пёстрые костюмы артистов, морщился. Ему не нравилось это, но мать всегда улыбалась, а он её любил. Очень сильно любил.       Потом по толпе волной проходили хлопки, всегда заканчивающиеся разномастным улюлюканьем, и поднимался звенящий свист. Звон. Леви поднимался на носочках, чтобы разглядеть, как из тени деревьев выходят женщины в пышных юбках. Женщины были высокими и красивыми. Их цветные юбки качались в такт игре гитары, а толпа радостно хлопала и топала ногами. По воздуху шли пёстрые волны, и Леви ощутил странную радость внутри, напоминающую эфемерный восторг. Мать усмехнулась и подняла его на руки.       Сейчас, когда во мраке камеры, вспыхнула спичка, Леви вдруг вспомнил тот воскресный день. Ярмарка простояла в городе ещё несколько часов, а затем широкоплечие рабочие убрали шатры, а полицейские разогнали торговцев. Мать умерла через месяц.       Леви долго смотрел на оранжевое пламя спички, и видел, как где-то очень далеко в прошлом, танцует, размахивая широкой юбкой, молодая цыганка.       Дверь в камере лязгнула и показалось лицо совсем ещё юного полицейского. Он нервно жевал нижнюю губу и пялился в пол — боится щенок. Тут его все боялись, смотрели, как на сущую смерть, дрожали. Но пытались храбриться, бросались документами, сверкали синими печатями. Скоро, совсем скоро приказ короля будет приведён в действие, и голова капрала покатится по ступеням эшафота. Леви не хотел представлять этот день, не хотел терзать себя ожиданием, или того хуже — недостойными планами бегства. Все истории должны иметь конец. Его — тоже.       Он прислонился лбом к холодной стене камеры. — Мне бы цыган услышать — и ничего больше не надо.       Но и так вполне себе хорошо.