Когда говорят о смерти.

      У тёти Фаины были длинные седые волосы и голубые глаза, похожие чем-то на речные камушки. Получив опекунство над двумя вполне здоровыми, но уж больно шумными мальчишками, Фаина сразу расставила все точки над i: она не будет с ними слишком уж нянчиться, и если хотят — пусть сваливают сразу. Старший брат так и сделал: ушёл от них, едва ему исполнилось четырнадцать, и с тех пор Моблит не получил от него ни строчки. А тётя даже не плакала и в тот же день выкинула вещи племянника на свалку. Она была очень решительной и почти бессердечной женщиной, нашедшая кроху радости только в одном процессе:       в рисовании.       От неё — молчаливой и жёсткой — Моблит и перенял это увлечение. Иногда он вспоминал, как тётка, уже совсем старая и почти слепая, отдала ему свои кисти, пробурчав что-то на счёт глупых мальчишек. Она умерла, когда ему было двадцать, перед смертью много молчала и пыталась что-то рисовать. Не выходило, карандаш с трудом удерживался в трясущихся руках.       Обучившись в корпусе, пройдя несколько сумасшедших вылазок — пару раз даже посмотрев в чёрные глаза дурной смерти, Моблит получил офицерский чин и окончательно познакомился с Зоэ.       Они и раньше, конечно, знали друг друга. Кто вообще её не знает? Её — эту ненормальную дуру, крикливую бабу, ту, что горит незримым огнём и вечно требует чего-то невероятного. О ней, о Ханджи, шептались все. Исключительно как о «бабе, что нас всех с ума сведёт». Эгоистка хренова. По настоятельным просьбам майора Ханджи Зоэ они искали и отлавливали титанов: слухи о том, какая она помешанная сука становились громче. Но их не замечали, да и со временем Разведка, готовая принять всех, смирилась с безумием учёной. Оказалось, это ничерта — неа — не безумие, а простое стремление умного человека узнать/расколоть/раскусить.       Моблит, когда они встретились впервые, даже покраснел. Зоэ говорила громко, часто меняла темы и много трогала его за плечо. «Ты главное не молчи, если устал, говори сразу. У нас, в научном, работы много». Моблит с удивлением смотрел на её крепкую, гибкую фигуру, карие, сияющие глаза и поражался этим фантастическим желание узнать больше.       Тогда — с удивлением.       Потом — с восхищением.       Однажды она, размышляя вслух, заметила, что было бы здорово, если бы они могли визуально запечатлеть титанов. Моблит сказал ей, что умеет рисовать. Наверное, навсегда запомнил её округлившиеся глаза, широкую улыбку-оскал и крепкие руки, обнявшие его.       Следующие долгие месяца он всегда следовал за ней, обеспокоено наблюдая за отважной, но порой такой неосторожной женщиной. Волноваться о ней вошло в его привычку как-то незаметно. В какое-то утро он проснулся и понял: ночью Ханджи могла наделать невероятной хуйни, надо идти и проверять.       Зоэ лезла в пекло, крутилась у титанов, смотрела им в пасть, хихикала, как маленькая девочка, вредничала и говорила строго с самыми влиятельными людьми. Бесстрашная.       Моблит всегда усмехался, когда она опускала и ставила на место зазнавшегося идиота. А потом они обсуждали дела вместе, смеялись, пили вино. Зоэ краснела от выпивки и у неё иногда кружилась голова.       Он провожал её до кровати, снимал очки — слишком хрупкие и дорогие, помогал раздеться до белья и накрывал тонким одеялом — Ханджи всегда было жарко. И ни разу Моблит не подумал о большем, ни разу не увидел в ней, чудесной и сильной, женщину. Только бравого товарища и лучшего друга.       И это было прекрасно.       Когда поступил приказ о ликвидации Легиона, Ханджи впервые за всё время подошла к нему и обняла не за плечи, а за шею — прощалась, единственный раз проявив подобную нежность. Конечно, они пытались что-то сделать, хитрили. За десять минут собрали и спрятали все документы, её научные труды. Сожгли, облив керосином сразу два кабинета, и долго смотрели на затухающий огонь, чувствуя явную необходимость всей их работы.       Сейчас, сидя на допросе, Моблит наблюдал за потными руками полицая, что просматривал его кривые рисунки. Вот титан, вот дерево, вот титан наклоняется, вот лошади бегут… Моблит усмехнулся. Всё-таки он неплохо рисовал. — Это нам понадобится, — сказал полицейский. — Хорошо, — кивнул Моблит. — Делайте, что хотите.       Они хотят его смерти, но это уже воспринимается, как что-то совершенно простое и лишённое новизны. Моблит опустил взгляд, чтобы посмотреть на часы: привычка, по вечерам они с Зоэ анализировали прошедший день, и она не любила, когда он опаздывал.       Часов на руке не было, и Моблит вспомнил, что их изъяли. — Где мои часы?       Полицейский то ли закашлял, то ли засмеялся — вышел гулкий звук с хрипотцой. — Вряд ли они вам уже понадобятся, сэр.