Помни о жизни

      Тогда, шесть месяцев назад, Гаррет так и не смог осмотреть собственный дом. Он с трудом дошел до дивана, не сделав ни шага дальше: разрушенной гостиной уже было слишком много для первого впечатления. Сейчас, когда за спиной раздавались шаги другого человека, это казалось проще. Гаррет закрыл за ними дверь, обводя гостиную взглядом:       — Я только кресло перевернул и стол поднял. Здесь такой беспорядок.       Хэнкок не проходил далеко и, кажется, старался быть деликатным, особо не мелькая перед глазами.       На полках остался один хлам: от книг только сгнившие корешки и желтые страницы, грозящиеся рассыпаться от любого прикосновения, черепками лежали разбитые вазы. Разве что американский флаг, упакованный в деревянный короб, все еще выглядел как прежде.       Гаррет поднял упавший на пол глобус — проглядел в прошлый раз. Он стоял здесь, на тумбочке, только она когда-то была целой, и глобус смотрелся поновее, как и вся планета.       — У нас собака была, — невпопад отметил Гаррет, глядя на то место, где раньше стояла миска. — Она сбежала за пару недель до войны.       Картинки из прошлого накладывались на настоящее. Вот здесь, рядом со стиральной машинкой и сушилкой стояла коробка из-под Кодсворта. Не хотел выкидывать, там лежали и инструкции, и гарантия, и некоторые запчасти. А в ванной комнате почти ничего не изменилось. Даже бачок, и тот был на месте, и зеркало над раковиной, и полотенца, грязные и трухлявые, но еще висели там же, где их оставили хозяева.       — Я принял душ и повесил полотенце сюда, и Нора ругалась, что оно скиснет, — Гаррет невесело усмехнулся. Прошел до зеркала, стирая ладонью грязь и пыль, не так много, как могло бы быть. Наверное, Кодсворт приложил свои механические руки к уборке.       В последний раз в этом зеркале отражалось другое лицо: свежевыбритое, гладкое, с чуть загоревшей, но здоровой кожей. Гаррет повертел головой, рассматривая себя, и отвернулся. Какой мир, такое и лицо.       — Мы собирались пойти в парк в тот день, — зачем-то стал он рассказывать молчащему Джону. Тот следовал за ним тенью, буравил взглядом и не шумел. Гаррет направился в детскую, резко остановился на пороге. — Шон плакал, и я пошел, чтобы его успокоить. Он вообще в тот день был беспокойным, я сейчас думаю, может предчувствовал.       Повернулся и нашел в себе силы зайти в их с Норой спальную.       — Здесь все иначе. У окна было радио, а на кровати, — сейчас от семейного ложа остался только разбитый каркас, и он чертовски точно описывал то, что произошло с семьей Гаррета. — На кровати у нас было желтое покрывало. Еще фотографии из отпуска на полках.       Он зачем-то обошел кровать, открывая дверцы встроенного гардероба. Все полки сломаны и пусты. Это было… странно. Кажется, не так больно, как должно было быть.       — Я выходил из этой комнаты каждое утро, и каждое утро Кодсворт делал мне кофе.       Они вернулись в гостиную, и Гаррет подошел к стойке. Ткнул пальцем в столешницу:       — Всегда сюда ставил. И всегда была свежая газета, а там сводки новостей с фронта, много про бейсбол и про погоду. В том году должен был состояться бейсбольный матч с Техасом, мы все ждали этого, как бешеные.       Гаррет переступил с ноги на ногу и ударился о что-то. Из-под ноги откатилась кружка, он поднял ее, чтобы рассмотреть, и вдруг замолчал. Та самая, белая, с отбитым куском и грязными следами на дне. Из нее он и пил в то утро, когда в дверь позвонил представитель Волт-тек, и большой мир кончился. Двести лет прошло, почему она еще здесь? Он так и замер, тупо пялясь на кружку и забывая моргать.       На мгновение показалось, что все, что происходило в последние месяцы — бред. Что он сейчас повернется, и все будет как прежде: никакой войны, никаких перестрелок на улицах Бостона, никакого Келлога. Живая Нора, Шон, у которого все впереди, жизнь в большом и светлом мире, с доступной медициной, чистой землей и надеждой на будущее. А в Фенуэй парке будут проходить бейсбольные матчи, никакого Даймонд-сити, никаких монстров, и в галерее Пикмана снова станут выставлять импрессионистов, а не трупы рейдеров.       — Гаррет? — голос едва пробивался через поток мыслей. Гаррет сжал кружку в пальцах и повернулся к Хэнкоку, глядя на него почти с ужасом:       — Я пил кофе тем утром, Джон. Вот из этой самой кружки, — он говорил, будто это все объясняло. Будто разбитая кружка была самым подробным рассказом обо всем произошедшем. — Как и все дни до этого. И так должно было быть всю жизнь. Ты понимаешь?       Гаррет пропустил тот момент, когда стало тяжело говорить.       — Я был уверен, что каждый день буду проводить дома, с женой и сыном, и пить этот сраный горячий кофе, ходить на работу, на игры и ругаться на политиков. А где я сейчас? Как я сюда попал?       Как будто Хэнкок мог ответить. Он только смотрел в ответ, и Гаррет чувствовал, как его начинает трясти в ознобе, мелко и неконтролируемо. Он понимал все, головой понимал, и злился на себя за это. Как все это дерьмо действительно может оказаться правдой, как? Надо было взять себя в руки, но он только слишком громко поставил кружку на стол, так неловко, что та снова упала, разбиваясь. Гаррет тупо уставился на осколки, совсем не понимая, что должен делать и как должен реагировать. Мир снова уходил из-под ног.       И кто бы знал, что спасением станет Джон, ухвативший за плечи и потащивший прочь от стойки, к дивану. Он усадил Гаррета на него, почти как куклу, сел рядом, роясь в карманах и доставая дозу винта:       — Я знаю, что ты против, Гаррет, но это поможет. Я обещаю, — вложил в его ладонь, сжимая пальцы.       Гаррет все еще дрожал, смотрел на Хэнкока и не мог его разглядеть, и цеплялся только за ощущение тепла от пальцев гуля.       — Вдохни половину, не всю дозу. Тебе бы больше пошел мед-х, но для первого раза слишком мощно. Гаррет! Не отворачивайся, — он поймал лицо Гаррета в ладони, держа на удивление крепко и не давая отвести взгляд, и говорил негромко, но жестко, своей уверенностью заставляя слушать и концентрироваться на голосе. — Я знаю, каково это, когда тебя кроет. Знаю, что это, когда весь мир катится в задницу, и непонятно, что делать со своей чертовой жизнью. Тебе нужно это. Я сделаю все сам, просто дыши, хорошо?       Гаррет зацепился за слова Джона, как за спасательный круг. Может быть, он не так уж не прав. Он знает, он переживал похожее, и сейчас Гаррет был действительно согласен на что угодно, лишь бы помогло. Его все еще трясло, когда Хэнкок поднес к губам ингалятор:       — Вдыхай, — и зажал, придерживая за затылок.       Гаррет испугался, но вдохнул, закрыл глаза, откидываясь на спинку дивана.       — Полная доза бы вскинула тебя, оно хорошо в бою, — Джон вел за собой голосом и уверенностью. — Но в твоем состоянии половина дозы подействует как трициклики, немного иначе. Сначала учащение сердцебиения, почувствуешь, будто я говорю медленно, как в жиже, а потом, позже, крепко уснешь без снов. Я знаю, как это работает, я знаю, что это поможет.       Он убрал ингалятор, но продолжал поддерживать под затылок, слегка поглаживая кончиками пальцев, и смотрел в глаза, и Гаррет цеплялся за его взгляд, хватая воздух ртом.       — Доверься мне.       Он никогда не чувствовал подобного, и ощущения мало-помалу отвлекали от мыслей. Мир всегда виделся обрывками, а сейчас все собралось в кучу, единовременно: ощущение прикосновения пальцев к голове и шее, легкое тепло, тяжесть в ногах и ломота в спине, напряженные пальцы, сжавшиеся на обивке дивана, звуки с улицы, свое дыхание, дыхание Хэнкока, блики света, ложащиеся на его лицо, пыль в воздухе, обрывки прошлого, уступающие место настоящему, наполненному, объемному, бьющему по всем чувствам одновременно. Этого было настолько много, что Гаррет думал, сойдет с ума прямо сейчас. Будто злой волшебник показал другой слой мира, невидимый до этого. Если так происходит каждый раз, он почти готов был понять постоянно сидящих на винте, и тетушку Мерфи, и самого Джона.       — Легче? Молодец, — Хэнкок наклонился над Гарретом, вглядываясь в расширенные зрачки, и дернул на себя, укладывая головой на колени. — Иди сюда. Попытайся уснуть. Просто попытайся уснуть.       Гаррет не стал протестовать, оглушенный впечатлениями, послушно лег, вперившись взглядом в неработающий телевизор напротив. Джон продолжал гладить по голове. Кончиками пальцев, медленно, расслабляюще, и было очень просто повестись на эти спокойные прикосновения. Гаррет закрыл глаза, притворяясь спящим, и концентрируясь на ощущении тепла и чужой близости, а через некоторое время дыхание выровнялось, и он провалился в самый глубокий сон со времени пробуждения в сто одиннадцатом.              На утро Гаррет проснулся разбитым, но смог подняться и пройти по дому, уже не чувствуя ничего, кроме отдаленной тоски. Будто вчера выплеснул все что мог, и внутри не осталось топлива для боли.       — Проснулся? Доброе утречко, — Хэнкок окликнул с заднего двора. Дверь туда отсутствовала, гуль расположился на ступенях, чтобы перекурить. Рядом стояла бутылка с водой, и Гаррет, недолго думая, приложился к ней — во рту словно пустыня.       — Доброе, — напившись, уселся рядом с Хэнкоком, по-хозяйски отобрал наполовину скуренную сигарету и затянулся.       — Каков наглец, — Хэнкок оперся ладонями позади себя, с явным одобрением глядя на Гаррета.       — Хочу сказать спасибо за вчерашнее.       — Говори, — Хэнкок пожал плечами и забрал свою сигарету назад.       — Я понимаю, что не должен был расклеиваться, но сейчас чувствую себя в порядке. Благодаря тебе.       — Мне и винту, мой друг. Иногда надо расклеиться, чтобы собраться заново. И давай-ка на будущее без этой херни — хочешь выговориться, не пытайся держать в себе. Я и наркотики всегда в твоем распоряжении.       Гаррет глянул на Хэнкока с сомнением, но тот курил как ни в чем не бывало.       — Джон. А кто был с тобой, когда ты…       Хэнкок застыл на мгновение, повел плечом и продолжил курить, ответил так, будто говорил о погоде:       — Стал гулем? Никто, Гаррет. Я был один. Закроем тему, лады?       Гаррет поджал губы, мотнув головой. «Конечно, закроем». Наверняка он не станет об этом говорить: такие вещи не переживают дважды.       Или переживают всю жизнь.       — Закроем. И договоримся, что правило «без всякой херни» действует в обе стороны. И поменьше наркотиков.       Джон снова покосился на него, щурясь, и только ухмыльнулся:       — Я подумаю над этим, святоша, — затянулся снова и обвел рукой улицу. — Не ожидал, кстати, что у вас здесь окажется так мирно. Думал, Престон как минимум проявит настороженность, а он просто пустил меня, и все. А, ну да, еще попросил помочь починить кровати.       Кажется, Хэнкока это веселило, и можно было подумать, что о недавнем неосторожном вопросе он уже и думать забыл.       — Ну… — Гаррет пожал плечами. Для него это было нормально. Видать, адская смесь из жизни в прошлом и длительного знакомства с минитменами наложила свой отпечаток. — Здесь мало поселенцев, рады каждому, да и ты пришел со мной. Престон верит мне, значит, верит и тебе. Я, вроде как, за тебя поручился.       — Раз поручился… — Джон поднялся на ноги одним движением. — Пойдем, дела не ждут.              Они перекусили сухим мясом, оставшимся с вечерней трапезы.       Престон указал на пару соседних домов, там вроде бы были все нужные составные части, и следующие пару часов Гаррет и Хэнкок занимались разгребанием завалов.       — Ты говоришь, зачистками здесь занимаешься? Что же такой боевой ресурс на разгребание хлама тратят? — Джон откидывал кривые куски кровли, усыпавшие пол.       — Я думаю, это такой способ дать мне передохнуть, — Гаррет дернул хорошенько, вытаскивая из кучи мусора железную спинку кровати с сохранившимися ножками. Еще бы вытянуть каркас, приладить друг к другу и к уже имеющемуся изножью, и одной проблемой станет меньше. — В том плане что… если меня не загрузить, я уйду. Загрузить очередными рейдерами — не выдохну, или опять подстрелят. Я не особо удачливый, по-честному. А загруз такой бытовой ерундой — оно и общественно-полезно, и для меня безопасно, да и… это больше всего похоже на то, чем я мог бы заниматься до войны.       — Рыться в мусоре? — Джон вытащил часть каркаса.       — Нет… ремонтировать что-то. Ну, там, кровать собрать, стулья, какую-то такую дрянь.       Джон тогда только пожал плечами, помогая стаскивать находки в мастерскую. К удивлению Гаррета, гуль не отсиживался в стороне, а через какое-то время и вовсе устроился рядом, помогая в сборке. И у него это дело, кажется, выходило ловчее.       — Что? Захочешь выжить, невольно научишься всему, — Джон снял треуголку, стряхивая с нее пыль, и вдруг развернулся к Гаррету. — Слушай, у тебя есть шмотки какие-нибудь, чтоб не жалко было? Не пойми меня неправильно, но на мне сейчас практически историческое достояние всего мира, и не хотелось бы прожечь сваркой в этом славном костюмчике еще одну дыру.       А ведь правда, как сам не додумался предложить? Гаррет настолько привык видеть Хэнкока в сюртуке, что вообще забыл, что он живой человек и одежду иногда меняет и чистит, и сам моется.       — Что-то я отупел совсем, — потер затылок. — Пойдем, найдем что-нибудь. В запасниках всякое есть.       Кое-что и правда было. Шмотки, найденные в оставленных домах или на зачищенных стоянках рейдеров. Чистенькие, почти целые, совсем тряпье-то выкидывали. Гаррет зарылся в хранилище чуть ли не с головой, потом плюнул, предоставил Джону выбирать самому.       — Господи, что это, платье? — Хэнкок с удовольствием занялся поиском, то и дело вытаскивая какую-то тряпку и хохоча над ней. — Красное, вечернее! Гаррет, признавайся, твоя шмотка?       Он так искренне веселился, что Гаррет и слова поперек не мог сказать. Стоял, скрестив руки на груди, и скалился в ответ, чувствуя, как отходит от сердца:       — Моя, конечно. Иногда напяливаю и ухожу к рейдерам мириться, а они, твари, все равно стреляют. От красоты, что ли.       Хэнкок продолжал хохотать, даже на кресло присел, утирая выступившие слезы:       — Ты бы видел… видел свою рожу. В платье… твою ж мать.       Если Хэнкок может быть таким — открытым, ярким, — даже после всего, что случилось в его жизни, то и сам Гаррет сможет, это точно.       Джон все-таки выбрал вещи, и Гаррет поспешно ретировался, получив в спину комментарий о стеснительных барышнях, но ничего не мог с собой поделать. Отчего-то было неудобно оставаться и глазеть, а Гаррет был уверен в том, что будет пялиться, как и в первую встречу.       Хэнкок вышел в простых кожаных штанах и рубахе с закатанными рукавами, только любимый американский флаг все так же повязал вокруг бедер. Без сюртука он выглядел куда более человечно, настоящим, а не каким-то духом из прошлого:       — Время идет, а твоя любовь пялиться не меняется, мой друг, — как бы между прочим заметил он, проходя мимо Гаррета. Тот стушевался, буркнув что-то неразборчивое, чем вызвал еще одну порцию смеха.       Ладно, хорошего человека повеселить не жалко.              К закату все было готово, «новенькие» кровати стояли в одном из домов, а Гаррет оттирался от грязи у бочки на заднем дворе. Джон вышел к нему в намокшей рубахе, одной рукой стирая влагу с лица, в другой удерживая бутылку виски и пакет со жратвой.       — За продуктивный день, — объявил он, садясь на бревно неподалеку и наблюдая за Гарретом.       — Кто из нас еще пялится, — вылив на себя еще ковш воды, Гаррет обтерся припасенным полотенцем. Он чувствовал себя неловко, мокрый, в одном белье, но смущенную девицу не изображал. Закинул полотенце на плечо и забрал бутылку из рук гуля, садясь рядом.       — Беру пример с тебя, — фыркнул Хэнкок подошедшему Гаррету. — Теперь верю.       — Чему?       — Ты говорил, что столкнулся с Когтем Смерти, — Джон потянулся, проводя пальцами над уродливо-перепаханной кожей на груди. — Теперь верю.       Гаррет невесело хмыкнул и захотел прикрыться, но на мокрое тело влезать в шмотки было крайне тупо.       — Мне незачем врать, Джон. И уж точно не тебе.       Гуль молчал, ухмыляясь чему-то своему, курил и смотрел на крыши соседских домов, окантованные солнечным светом.       Редкий день: никто никого не убивал, никаких погонь, никаких криков. Позднее пробуждение, бытовые заботы, простая еда, выпивка и напарник рядом. Гаррет впервые за долгое время чувствовал себя действительно спокойно.       Но хорошее просто не могло длиться слишком долго.       — Гаррет, — голос Гарви. — Кажется, у нас проблемы.