Помни о жизни

      Во сне здорово затекла шея.       В голове вата, во рту — свалка. Гаррет чувствовал себя отвратительно, с сожалением припоминая, что в двадцать лет такое веселье проходило бесследно. Он недовольно выдохнул, заворочался, едва не навернулся с дивана и наконец-то продрал глаза. Джона, конечно, уже не было в комнате, а о ночных посиделках напоминал только ряд бутылок на полу и отвратительное самочувствие.       Поздоровавшись с дежурившими ребятами, Гаррет разузнал про Хэнкока — тот свалил рано утром, никому ничего не сказав. С Фаренгейт та же история, но рыжая ушла еще раньше, и у нее-то точно была уйма дел в Добрососедстве, в отличие от ушедшего в загул мэра.       Ладно, мало ли куда его дернуло прогуляться по утру. Он даже в Сэнкчуари всегда вставал первым.       В любом случае, стоило привести себя в порядок. Гаррет спустился к уборным и провел там довольно много времени, отмываясь прохладной водой. Сбрил пробившийся на башке ежик волос, наросшую на морду щетину. По крайней мере, он если и не стал походить на нормального человека, то на пригламуренного головореза точно тянул.       Стоило прогуляться до Ника с Амари, договориться о следующей встрече, да и Джон вполне мог оказаться у них. Но для начала не помешало бы пожрать. Гаррет так и решил, выходя на свет божий, и тут же пожалел о своем решении: погодка стояла просто отвратительно хорошая, яркое солнце чуть не отправило в нокаут.       Щурясь и стараясь держаться тени, он потащился к Дейзи. Перекинулся с ней парой фраз: как дела в лавке, как в городе?       — Джона, кстати, не видела? — как бы между делом, забирая заказ: лапшу с неопознанными кусками мяса, но пахнущую на удивление аппетитно. Хотя, сейчас аппетитно все, что жуется и не фонит радиацией.       — Он вышел сегодня из города утром, один. Пока не возвращался.       — Окей… — Гаррет оставил больше крышек, чем надо. — Дейзи, драгоценная, окликни его, когда вернется, скажи, что я искал.              Он сел жрать на лавку перед Капитолием.       Ярко, свежо и пусто — вот как было. Гаррет жевал вкусную, в общем-то, еду без особого удовольствия, запивал откровенно говенным кофе (другого и не оставалось), и тупил: за ночь в голове улеглась мешанина образов из воспоминаний Келлога, но на смену ей пришла другая заварушка.       Гаррет никогда не надирался до такой степени, чтобы не отвечать за свои поступки. Вот и ночной разговор не был развязан алкоголем. Все это крутилось в голове неоформившимися мыслями уже черт знает сколько времени, вчера просто сложилась воедино хотя бы часть головоломки.       «Ничего такого».       Что происходило в голове у этого человека?       Гаррет вспоминал разговор снова и снова, стараясь выцепить основное. Когда вопрос не решался мордобоем, всегда помогало сесть, выдохнуть и разложить все по составляющим.       Хэнкок считал, что о нем забудут сразу по достижении цели. Считал, что в мире с «долго и счастливо» ему нет места. Даже рядом с человеком, который прямо говорил — ты нужен мне. Думает, что это «нужен» не идет дальше огневой поддержки и тяги к телу? А, судя по сцене с раздеванием, и в эту тягу он не верил.       Это злило, но Гаррет тормозил себя: слишком эгоистично требовать всего и сразу. Тем более, если даже сам не знаешь, что именно хочешь.       Кто бы мог подсказать?       Восхищение, росшее с самого знакомства, к данному моменту вылилось в болезненную зависимость. Сейчас, сидя на лавке у Капитолия, Гаррет снова напоминал самому себе пса. Как будто хозяева только-только выставили за порог, и он сидит, смотрит в их окна и не воет разве что из гордости, хотя хочется так, что горло дерет.              За день Гаррет переговорил с Ником, Амари, парочкой здешних бродяг, а так все больше шатался по городу, стараясь не сорваться на поиски блудного гуля сейчас же.       Как-то так оказалось, что при отсутствии некоторых важных людей и необходимости постоянной погони за кем-то, Гаррет не мог найти себе места.       До войны все время занимала сначала учеба, потом служба, рождение Шона тоже прибавило забот. После Убежища Гаррет постоянно бежал куда-то, если не брать в расчет те дни, когда срастались переломы: то рейдеров убрать, то гулей, то какие-нибудь тараканы сожрали фермерские запасы и самих фермеров в придачу. Потом, когда сдвинулся с мертвой точки поиск сына, и вовсе не было времени отвлечься.       И всегда рядом был кто-то, с кем можно разделить редкие привалы.       Но сейчас Ник ушел к себе, в агентстве скопилось дел, с доктором Амари общение не наладилось, и выходило, что без Фаренгейт и Джона жизнь остановилась.       От расстройства Гаррет даже в Рексфорд зашел, снял комнату, ту самую, в которой провел первую ночь в городе, почти с ностальгией осмотрел ее, ничуть не изменившуюся.       Уже на закате он снова наведался к Дэйзи.       — Пришел он, пришел, — Дэйзи явно не была любительницей встревать в чужие разборки. Гаррет молча ждал продолжения, и ей пришлось договорить. — И выглядел не очень довольным, когда я сказала о тебе. Больше ничего не было, и куда он направился я тоже не знаю, так что избавь меня от дальнейших расспросов, хорошо?       — Ты лучшая, — Гаррет разулыбался во все зубы, получив в ответ воздетые к потолку глаза. — Да, Дэйзи, тебя и правда окружают идиоты. Но я все равно тебя обожаю.       Гаррет оставил беднягу в покое, но по пути пристал к еще нескольким прохожим. Выяснить, куда пошел гуль, оказалось не так сложно: бар «Третий рельс», в который сам Гаррет еще ни разу не захаживал.              Сразу за дверями слышалась музыка: расслабляющая блюзовая мелодия, женский голос. Гаррет спускался, прислушиваясь к песне и невольно ухмыляясь, жаль, что не наведывался сюда раньше. Кажется, звучащую песню он слышал как-то по радио.       Диву было не видно с прохода, но он не сомневался — такой голос должен принадлежать потрясающей женщине.       Гаррет встал у лестницы, оглядывая зал: здесь было много и людей, и гулей, за стойкой вовсе болтался робот, смахивающий на Кодсворта. Магнолию тоже не составляло труда узнать, хватило вчерашнего описания Хэнкока: едва ли у кого-то в Добрососедстве было второе такое же красное блестящее платье. Гаррет невольно представил в таком Фаренгейт, ухмыльнулся, рыжей бы правда пошло.       Хэнкок нашелся неподалеку от сцены: развалился на диване, закинув ноги на пуфик, дымил сигаретой и неотрывно смотрел на певицу. Гаррет наблюдал за ним некоторое время, безуспешно стараясь угадать настроение.       Он сел рядом, закуривая так же, как и Джон, но уставился не на сцену, на гуля. Тот, кажется, даже не удивился, выдерживал прямой взгляд с минуту, прежде чем раздраженно дернул пальцами в сторону Магнолии:       — Не отвлекайся от искусства. Эта детка — лучшая во всем Содружестве.       Гаррет промолчал, но последовал совету — пусть красавица допоет, нечего вмешивать в красивые песни свои разговоры.       Собственные мысли не давали насладиться атмосферой. Гаррет несколько раз переводил взгляд на сцену. Магнолия была хороша: ухоженная, с красивой, женственной фигурой, приятным лицом, она могла бы выступать и в каком-нибудь дорогом довоенном баре. Только взгляд Гаррета с лица и прелестей дивы упрямо соскальзывал на сидящего рядом гуля.       Джон окликнул Магнолию, как только она спустилась со сцены. Поднялся с дивана и, прежде чем Гаррет успел хоть что-то возразить, пошел в ее сторону:       — Я просто обязан вас познакомить.       — Может, для начала расскажешь, где пропадал весь день? — Гаррет прибавил шаг, чтобы обогнать Джона, но тот не давал преградить себе путь и скользил взглядом мимо напарника, полностью игнорируя вопрос.       «Окей, твоя взяла, поиграю по твоим правилам».       — Это мой друг, Гаррет. В Добрососедстве уже черт знает сколько времени, а с тобой еще не знаком.       — Не любишь музыку, Гаррет? — Магнолия улыбалась, и можно было поспорить: за эту улыбку была прострелена не одна горячая голова.       — У нас на улицах другая музыка, — дива похожа на актрису, или на героиню какого-то фильма — они с Валентайном явно играли бы в одном. Уверенная, по-настоящему привлекательная женщина, не девчонка. Гаррет не встречал здесь никого, хоть чуть походившего на нее. — Но теперь, пожалуй, буду частым гостем. У вас потрясающий голос.       — Рада, что пришлось по душе. Может быть, присядем?       Они прихватили с собой виски, только Джон застрял у стойки:       — Познакомьтесь пока, у меня пара делишек с Чарли.       «Пара делишек, которые ты никак не мог разрулить до моего прихода».       Магнолия увела замешкавшегося было Гаррета к тому самому дивану, где раньше сидел Хэнкок.       — Можешь обращаться ко мне на «ты», Гаррет, друзья Джона — мои друзья.       — Принято, — Гаррет сел рядом, краем глаза отслеживая гуля. Тот вроде и переговаривался с барменом, но слишком лениво, не походило на бурное обсуждение дел. Окей, знакомство, так знакомство. — Расскажешь, откуда ты? Можешь считать лестью, но я действительно впервые встречаю в Содружестве женщину вроде тебя.       — Вроде меня? — у нее и смех был низким, отдающимся приятным теплом сразу внизу живота.       — Настолько потрясающую, — Гаррет невольно улыбался, криво и наверняка не очень соблазнительно. Он начал понимать, что делает Джон: вчера намеки на Фаренгейт, сегодня знакомство с Магнолией.       — В Добрососедство слетается много птичек с раненным крылом, и я в их числе. Здесь пустовала сцена, я хотела петь, а Чарли нужны были клиенты… звезды сошлись, и все завертелось. А ты сам? — Магнолия больше не смеялась. Она была далеко не глупой, и иронии в голосе хватило бы на весь этот городок. — У Джона много друзей, но впервые он кого-то так откровенно подталкивает ко мне.       — Значит, мне не показалось, — Гаррет качнул головой, усмехнулся. — Я из Сэнкчуари.       — И все?       — Твоя история о птичках тоже не блещет подробностями. Расскажешь больше, поделюсь и я.       Магнолия улыбнулась, чуть прикрывая губы. Гаррет заметил, что и ногти у нее ухоженные, аккуратной формы:       — Хорошо, останемся добрыми соседями, — она наклонилась к Гаррету, и со стороны это наверняка смотрелось весьма двусмысленно: дыхание касалось шеи, по спине невольно прошел холодок. Гаррет поймал взгляд Джона, сосредоточенный, жесткий. — Мне не нравится, когда за счет меня пытаются решить свои проблемы.       — Есть предложения? — Гаррет только чуть повернул лицо, стараясь не косить взглядом в сторону стойки.       — Небольшое представление. Кое-кто явно хотел шоу, — если бы не Хэнкок, Гаррет бы действительно мог ей увлечься. Синие глаза, пышные ресницы… Непрошеное воспоминание о Норе испортило момент.       Гаррет пропустил пару ударов сердца, избавляясь от нахлынувшего чувства вины: все кончилось, нельзя оплакивать ее всю жизнь. Тогда и сам сдохнешь, прежде чем доберешься до сына.       — Давай потанцуем, красавчик.       — Знаешь такую песню… там что-то вроде, — собравшись с мыслями, низко прогудел. — You send me, darling you send me…       В его исполнении получилось не очень благозвучно, Магнолия улыбнулась снова, поправила ворот рубахи Гаррета:       — Знаю, и спою ее тебе, хотя обычно предпочитаю песни своего авторства, — она поднялась одним плавным движением, и Гаррет уже не наигранно проследил взглядом за покачивающимися бедрами, обтянутыми красной тканью.       Грохнула о стол бутылка виски.       Хэнкок сел рядом, по-хозяйски закинув руку на спинку дивана:       — Я даже не сомневался, что она тебе понравится, — он узнавал этот взгляд. Точно так же Хэнкок смотрел тогда, проворачивая нож в черепе несчастного парнишки Мэллоуна в коридоре под Капитолием. Гаррет невольно передернул плечами, но все равно завелся с нуля до ста от одной этой самоуверенной фразы:        — Ты прав, она бы понравилась любому.       Хэнкок фыркнул, прикладываясь к виски.              — Эта песня прозвучит специально для хорошего друга нашего любимого мэра Хэнкока — Гаррета, — Магнолия уже была на сцене, и посетители приветствовали ее, хоть она и выступала совсем недавно.       — Мне всегда нравилась эта песня, Джон, — Гаррет не лгал. Он любил слушать ее до войны, и от знакомой мелодии всколыхнувшаяся было ярость снова улеглась.       Первый куплет был исполнен на сцене, но уже к припеву Магнолия спустилась в зал: подошла к Гаррету, и тот поднялся, взял Магнолию за руку, аккуратно обхватил за талию, притягивая немного ближе, чем позволено почти незнакомому человеку.       Магнолия улыбалась и продолжала петь, удерживая микрофон и глядя Гаррету в глаза, и было очень просто поверить, что она действительно поет для него. Он чувствовал изгиб и тепло ее тела, тонкую ткань вечернего платья, вибрацию голоса, разливающуюся под кожей. А еще завистливые взгляды посетителей бара, и один был особенно тяжелый.       Магнолия пела: «You send me», Гаррет смотрел на нее, обнимал, но все равно думал о Джоне.       Песня кончилась слишком быстро. Магнолия коснулась губами щеки на прощанье, шепнула: «заходи, как-нибудь познакомимся без игры», и снова ушла на сцену, продолжая петь, как ни в чем не бывало.       — Ну что, доволен? — Гаррет встал прямо перед Джоном, загораживая сцену.       — Это я тебя спросить хотел, — тот все еще изображал безразличие, но игра трещала по швам.       — Что за дела на весь день, о которых ты не счел нужным предупредить меня?       Хэнкок уставился на Гаррета, выпустил дым в сторону:       — А ты мне кто, жена, чтобы я перед тобой отчитывался?       Гаррет выдохнул, уперся ладонями в колени, наклоняясь так, что лицо было вровень с лицом Хэнкока, и постарался говорить максимально четко, разделяя слова:       — Или мы сейчас же пойдем в Рэксфорд и поговорим нормально, или я выскажу все со сцены, и все Добрососедство будет ржать над тем, что Хэнкок теперь выносит на люди разборки со своими друзьями-пидорасами.       Кажется, таким взглядом убивают.              — Чем тебя Капитолий не устроил? — Хэнкок обошел скромный номер Гаррета, остановился у пробоин, рассматривая неровные края.       — Там всегда под рукой отличные способы избежать разговора: алкоголь и наркота. А я бы хотел прояснить некоторые моменты.       — Ты опять мне лекции читать собираешься? — Джон вздохнул: не раздраженно, скорее устало.       — Нет. То есть, надо бы, но нет, — нервно облизал губы, не зная, с чего начать. — Слушай… ты действительно думаешь, что я не в состоянии найти себе женщину, если захочу этого? Я же сказал вчера…       — Как ты любишь болтать, удивляюсь, — Джон заложил руки за спину, неторопливо вышагивая вдоль стены, прикурил, наконец поднимая взгляд на Гаррета. — Не думаю, что ты действительно понимаешь, что делаешь. А вчера мы перебрали.       — Я говорил это серьезнее некуда, — растеряно провел ладонью по бритому черепу. — Я перетрусил, думал, что разозлил тебя настолько, что ты решил свалить.       — Разозлил. Но не настолько. Мне надо было проветриться. Пара залетных рейдеров — лучшее средство для снятия стресса, — стряхнул пепел на пол, кривя губы. — Иногда я жалею, что не могу пристрелить и тебя, это было бы идеальным решением проблемы.       Это было бы проще всего, верно.       Гаррет снова не знал, куда себя деть и с какой стороны подступиться.       В прошлом он жил в теплом доме, у него была любимая жена, сын и большой благоустроенный мир. В прошлом он бы никогда не прикоснулся к такому, как Хэнкок. Тот походил на олицетворение войны, на сам мир после взрыва — уничтоженный, и живой наперекор всему.       Только теперь, глядя на Джона, Гаррет видел не шрамы, не «живой труп», а потрясающего человека, сильнее и ярче всех, кого он когда-либо встречал.       Что-то изменилось, и вязь шрамов и рубцов казалась ничуть не менее прекрасной, чем гладкая здоровая кожа.       — Ты прав, я не совсем понимаю, что делаю, — он все-таки подошел, остановился за полшага до Хэнкока. Тот смотрел внимательно, въедливо, как и в первые дни знакомства. — Только потому, что впервые вообще говорю что-то подобное мужику, а не хорошенькой девчонке.       — Гулю, — упрямо поправил Хэнкок, в очередной раз затягиваясь, и вспыхнувший уголек сигареты осветил покрытое рубцами лицо. — Ты говоришь это гулю.       — Дай мне самому решить, что и кому говорить, — плюнув на все, Гаррет стянул треуголку с головы Джона, уперся ладонями в плечи и в пару шагов оттеснил его к ближайшей стене. Джон, ударившийся затылком о стену, выронил сигарету, тряхнул головой и явно собирался испортить момент каким-нибудь едким комментарием.       Гаррет опередил его, обхватил за шею и за пояс, прижался лбом ко лбу, глядя в глаза:       — Скажи, что не хочешь этого.       Джон молчал слишком долго, и Гаррет совершенно не мог понять, что творилось в его голове.              Хэнкок подался вперед первым, не закрывая глаз, впился в губы Гаррета даже не поцелуем — укусом, зло, будто специально причиняя боль. Гаррет смял его в руках, не давая отстраниться. Это было настолько дико, что голова поплыла сразу — круче любой дури.       Творилось черт знает что.       Джон не сдавался: умудрялся скалиться, кусаться, шарить руками по телу Гаррета, не разрывая контакта.       Гаррет рычал сквозь поцелуй, запустив руки под сюртук Джона, вытянул из-за пояса рубаху, коснулся спины, проводя ладонями со всей силой вверх и снова вниз, наконец-то сжал в ладонях тощую задницу, обтянутую тканью штанов. Джон зашипел, протиснул колено между бедер Гаррета, и несложно было почувствовать его возбуждение. Гаррет и сам был готов: возня, тяжелое дыхание, злые объятия, не походящие на ласки любовников, разъяренный взгляд — кажется, именно этого и не хватало.       Он впился зубами в шею Хэнкока, прямо под подбородком, тот открылся, позволяя, и толкнулся бедрами, прижимаясь теснее. Опьяневший от смелости Гаррет рывком развернул напарника к стене, тот попытался оттолкнуться ладонями, хрипло выдохнул:       — Хватит. Будешь жалеть, — но Гаррет не слушал.       Завтра Фаренгейт притащит броню. Еще день тренировки, и они пойдут к Светящемуся Морю, а там черт знает, что случится. Может, и вовсе не вернутся обратно, и не будет ни времени, ни сил. Гаррет боялся, что больше не выпадет такой возможности, и собирался сейчас взять все, что сможет.       Он замер едва ли на минуту, тяжело дыша в затылок и прислушиваясь к своим ощущениям: пылали губы, плыло в голове, и огнем горело пониже пояса. Это не может быть ошибкой. Обезумев вконец, Гаррет сжал пальцы в паху Джона. Гуль хрипло выдохнул, толкнулся бедрами навстречу, и Гаррет подумал, что кончит прямо сейчас, от одного этого движения. Он впился в открытую шею губами, вырывая еще один судорожный выдох.       Хэнкок попытался развернуться, но Гаррет не дал, зажал его рот ладонью, надавливая пальцами, как вчера вечером. Хэнкок обхватил их губами, прикусил, и пришлось убрать руку скорее, чтобы не свихнуться от ощущений. Гаррет бесстыдно полез руками в штаны, освобождая член Джона. Сжал его, обнаженный, налитой, и ласкал так, как ласкал бы себя, в один момент понял, что все это время хотел прикоснуться к Хэнкоку именно так. Чтобы тот стонал и толкался бедрами навстречу, чтобы вздрагивал от прикосновений.       Не надо даже обладать им, достаточно этого.       Никто не достоин Хэнкока. Даже он сам.       И все-таки Гаррет продолжал тереться стояком о худую задницу. Джон не мог достать до него, не мог коснуться в ответ, Гаррет все не давался, только усиливая напор. Они оба почти задыхались: один от наслаждения, другой от пожирающей похоти. Он бы хотел поглотить Джона прямо сейчас, впитать в себя полностью, без остатка, это было болезненной манией, наваждением.       — Ты не представляешь, — Гаррет зашептал в шею, вжимаясь почти до боли. — Не представляешь, как я хочу тебя.       Хэнкок не ответил, безмолвно хватая воздух ртом, и Гаррет потерял контроль. Он ослабил внимание только на секунду, отпустил Джона, чтобы стянуть с него мешающие шмотки, и этого хватило, чтобы гуль вывернулся, и теперь прижатым к стене оказался сам Гаррет.       В первый момент он думал, что Хэнкок ударит: он был совсем близко, возбужденный и разъяренный, но удара не последовало. Джон снова целовал его, все так же зло, собственнически, мстя за недавнюю беспомощность и удерживая с такой силой, что Гаррет и не думал вырываться. Схватился за отвороты сюртука, стягивая с плеч. Джон стянул его, сбрасывая под ноги, потянулся к ремню Гаррета, расстегнул, стащил штаны вместе с бельем ниже, царапнув неровными ногтями по бедрам, и в ответ с силой сжал руки на заднице. У Гаррета чуть звезды из глаз не посыпались — так его не хватала даже жена. Ощущения выбили воздух из легких, как и осознание того, что они, продолжая целоваться, трутся друг о друга членами.       Гаррет не выдержал первым, прогибаясь, чтобы прижаться как можно теснее. Даже зажмурился, как было хорошо, и застонал неприлично громко. Он кончил ровно в тот момент, когда Джон протиснул руку между тел, обхватывая оба члена сразу.       Хэнкок отстал ненамного: уперся локтем рядом с головой Гаррета в стену, впился взглядом в его глаза, продолжая дрочить себе. А Гаррету казалось, что Хэнкок его имеет, прямо сейчас, одним своим взглядом. От него безумно возбуждающе пахло, Гаррет провел языком по враз пересохшим губам… и горячая вязкая влага полилась на живот. Хэнкок запрокинул голову, Гаррет подался вперед, целуя открытую шею, сгреб гуля в объятия, сильные, неловкие, не давая отстраниться.       Джон затих, утыкаясь лбом в сгиб плеча, и они молчали какое-то время, успокаивая дыхание.       Гаррет чувствовал влагу между тел, жар, запах пота и семени, чувствовал, как подрагивает Хэнкок. С трудом поднял руку, чтобы провести ладонью по лысому черепу с неровной кожей.       — Джон… Джон, — гладил, повторяя имя, негромко, стараясь вложить в голос все, что чувствовал.       — Ты дурак, Гаррет, — не поднимая головы, выдохнул гуль, и сухие пальцы скребнули по стене. — И вкус у тебя херовый.       Джон отстранился первым, застегнулся, избегая смотреть в глаза. Пришлось последовать его примеру — человек со спущенными штанами априори звучит не очень убедительно.       — Останься у меня? — Гаррет замер, ожидая ответа.       Стыд и сожаление все никак не приходили.       Ну и к черту.       Значит, все сделано правильно.