Помни о жизни

      После жизни в Содружестве выделенная под ночевку комната казалась слишком шикарной: идеально-белая, обставленная всем необходимым, с ровным светом. Гаррет высунулся в коридор, убеждаясь — на расстоянии в несколько шагов рядом с комнатой дежурил Охотник. Почти комплимент — столько внимания одной личности, но это было полностью оправданным. Институт и так показывал себя слишком гостеприимным — с точки зрения Гаррета нормальным было бы и содержание в закрытой камере с куда более спартанскими условиями.        — Хорошего дежурства, — бросил он молчаливому Охотнику, прежде чем скрыться в комнате снова.       А еще здесь было тихо: ни стрельбы где-то в отдалении, ни голосов за дверью, ни шума генераторов, ничего. Тишина, белизна и чистота, будто эти три составляющие выкачали с поверхности и вбухали сюда полностью.       Гаррет помедлил на пороге и стянул ботинки: он даже до войны так не делал, проходил в дом в обуви, и Кодсворт все вычищал, не приходилось заморачиваться. А сейчас чистота казалась почти музейным сокровищем. Наплечник, пыльная куртка, все осталось на ближайшем ко входу столе, на котором с краю кто-то предусмотрительный оставил пачку сигарет и пепельницу. Гаррет хмыкнул — такое же курево было у Келлога.       Он обошел комнату, наткнулся на секцию с душевой и туалетом и тупо уставился на белоснежный унитаз, будто увидел инопланетянина. Потом так же долго таращился на сложенные стопкой полотенца, на сменную одежду. В такой не походишь по Бостону, а здесь, в Институте, самое оно: белые брюки, белая футболка, даже халат, как у здешних сотрудников.       — Зависать над каждой херней никаких шести часов не хватит, — пробурчал вслух, разгоняя давящую тишину.       Гаррет избавился от остальной одежды, сложил на одном из стульев. В нормальной душевой в последний раз он был пару сотен лет назад. Идеально-чистые стеклянные створки, чуть ли не сияющая сантехника… Кто бы мог подумать, что это когда-нибудь настолько впечатлит?       Вода, чистая, холодная и горячая, как до войны, и не надо самому греть, не надо даже точно учитывать расход или бояться радиации.       — И все так же хер настроишь температуру, — он нервно посмеивался, регулируя напор. Запрокинул голову, подставляя лицо и шею под душ, и просто стоял так, закрыв глаза. Совсем как в то проклятое утро…              …когда Нора стояла на пороге ванной комнаты, перекинув полотенце через плечо, в этом своем коротком белом халате:       — Если бы я знала, мы бы купили дом с двумя ванными, — она открыто рассматривала мужа сквозь запотевшее стекло, и Гаррет не стал мешкать, приоткрыл душевую, высунулся чуть ли не наполовину, хватая Нору за руку. На пол полилась вода, жена ругалась и смеялась, оказавшись под душем, а Гаррет просто прижимал ее к себе, целовал и говорил какие-то глупости. Нора шутливо отбивалась, только сильнее раззадоривая мужа, и, оказавшись притиснута к стене, наконец перестала играть в недотрогу.              Шум воды разрушал отвратительную тишину, от которой все скручивало в комок, и нервно подергивались пальцы: тишина в Содружестве — плохой знак, в тишине происходят самые страшные вещи. Гаррет ткнулся в стену лбом, краем рассудка сожалея о том, что тратит драгоценную воду, но не мог заставить себя пошевелиться.       Джон бы, наверное, за все это дал по мозгам. Невольно вспомнились прикосновения к шее и плечам, когда гуль добирался до его спины.       Вот бы ему хоть раз показать нормальный душ, дать отоспаться на новой, хорошей кровати, с чистым постельным бельем, без угрозы нападения… Хотя он бы, наверное, стал рыпаться. Этот бедовый человек не позволит себе быть в роскоши, когда каким-нибудь бродяжкам на улице плохо. Да, наверняка бы изругался. Но с его бухтением очень просто было бы справиться. Так же затащить в душ, прямо в его любимом сюртуке, и пусть бы попробовал вырваться.       Гаррет очень ярко вспомнил лицо Джона, тогда, когда он сидел на коленях у самых ног, с влажными губами и мутным взглядом. Он выдохнул, повторил движения ладоней гуля, обвел живот, бедра, накрыл ладонью пах, слегка сжимая пальцы.       «Джон», — Гаррет касался себя, вспоминая, но шум воды и тишина, скрывающаяся за ним, не давали расслабиться. Все казалось, будто кто-то смотрит, будто прямо сейчас случится что-то страшное.       Он разжал пальцы, убрал ладонь, встряхивая головой. Не время и не место вспоминать, надо разобраться с делами, а потом он вернется в Сэнкчуари и первым делом утащит Джона этак на сутки ото всех подальше — этот подлец сам сказал «потом», так пусть расхлебывает.       Гаррет отмывался быстро, постаравшись выкинуть из головы лишние мысли. Побрился даже — машинкой, открытых лезвий здесь не было. Он глянул на себя в зеркало: чистый до скрипа, гладко выбритый, но все так же исполосованный шрамами — никак не выйдет слиться со здешними интеллектуалами. Этой роже многое выдалось пережить, но по этому поводу Гаррет не испытывал сожалений.       Если он встретился с сыном, а там, на поверхности, ждал не просто лучший друг или любовник, а кто-то еще ближе и роднее, то встреча с Когтем, стычки с рейдерами, подпалины и шрамы — оно того стоило.       Он едва успел влезть в чистую одежду, когда дверь в комнату открылась — долбаная автоматика. Гаррет вышел из-за перегородки, натыкаясь взглядом на К1:       — Привет, — оправил футболку, стараясь улыбаться как можно более доброжелательно. — Не знаю, как у вас, а у нас в Содружестве принято стучать или как-нибудь сообщать о себе, прежде чем войти. Я к тому, что ты сейчас могла увидеть то, чего бы, наверное, видеть не хотела.       Девушка даже отступила на полшага, смутившись. Гаррет только теперь заметил в ее руках поднос, беззвучно чертыхнулся и сгреб со стола грязную одежду — нашел место положить, совсем мозги отбил в Содружестве.       — Простите, сэр, — К1 опустила взгляд слишком быстро, прошмыгнула между Гарретом и стеной, опуская поднос на стол. — Возможно, вы проголодались. И разрешите забрать вашу одежду и обувь в чистку.       — Даже так? — Гаррет покосился на грязные шмотки, на стоптанные ботинки, и в который раз почувствовал себя неловко. С Кодсвортом такого затыка точно бы не приключилось — ну робот помощник и робот помощник… чего не скажешь про К1, симпатичную девушку. А ведь Гаррет сам как-то шутил, что чистка чужого белья — космический уровень близости. С другой стороны, чистка — дело полезное, а шляться в сменном белом шмоте некомфортно, слишком легкая и простая одежда.       — Да, спасибо, — притащил оставшееся шмотье, сложив стопкой в пакет, протянутый К1 (как же хотелось назвать ее Дженни), отдал девушке. Та ушла поспешно, стараясь не смотреть в глаза, и это тоже выводило из шаткого равновесия. Гаррет уныло глянул на поднос — не довоенная мраморная говядина, конечно, и даже не стейк из брамина, а что-то, плохо поддающееся определению, но Гаррет действительно проголодался. Так что принесенное девчушкой сожрал в один присест, устало удивляясь тому, что аморфная на вид масса имеет насыщенный вкус тушеных овощей с мясом.       Еда принесла насыщение, но не удовольствие. Гаррет побродил по комнате еще, нашел регуляторы освещения, поставил на минимум и завалился на кровать, уставившись в потолок.       Мысли скакали с одной темы на другую: как говорить с Шоном, как понравиться ему, что делать с проклятой Подземкой, как поддерживать хорошие отношения с директором Института, не насолив никому из своих, как подступиться к начальнику БРК, решат ли с устройством на службу в его пользу, насколько сильную установят слежку, насколько опасно будет возвращаться и как, как, черт подери, на все это будет реагировать Джон.       Гаррет ворочался, не в состоянии найти ни удобного положения, ни перестать судорожно обдумывать возможные варианты развития событий. Кровать была слишком удобной, постельное белье — слишком чистым, и вокруг все так же было слишком тихо. Раньше Гаррет бы душу продал за такую обстановку, а теперь несколько раз вынужден был подскакивать, чтобы отдышаться — от обилия мыслей и нервов не хватало воздуха.       Он даже высунулся как-то в коридор, окликнул Охотника:       — Сколько времени до встречи?       — Три часа, сэр, — ответил тот, и Гаррет вынужден был вернуться и пытаться уснуть снова.       Он отвратительно засыпал в Содружестве после «пробуждения». До встречи с Джоном и до более близкого общения с ним бессонница была постоянным спутником Гаррета. К Хэнкоку он привык. Привык смотреть на него перед сном, а в последние дни — обнимать всю ночь, хоть на утро гуль и подскакивал первым. Сейчас Гаррет мог только вспоминать и цеплялся за образ Джона как за спасительную соломинку, удерживающую от падения в круговорот беспокойных мыслей.       Тогда, после стычки с Мэллоуном, когда Джон обкололся мед-х и впервые рассказывал о себе, и Гаррет сидел на полу, у его ног, глядя на расслабленное лицо… Именно тогда он впервые и увидел пятно на лбу у Хэнкока, и заметил, что кожа с одной стороны чуть светлее, чем с другой. И потом, каждый раз, глядя исподволь, разглядывал все больше: запоминал где какой шрам, как идут рубцы по лицу, как переходят на шею. Гаррет отчетливо помнил сплавившиеся с шеей мочки, выпирающие вены, истончившуюся на ключицах кожу, помнил, где рубцы выпирали, а где углублялись в рельеф, и помнил, как Джон хрипло выдыхает и вздрагивает от прикосновений к одним, и недовольно рычит, если трогать другие. Он знал не все его тело, только лицо, и где-то на этой мысли провалился в неглубокий сон.       …чтобы подскочить от звука открывшейся двери и спокойного голоса Х6:       — Сэр, у вас тридцать минут на сборы.              Перед директором он предстал с красными от недосыпания глазами, и с каким-то злорадством отметил, что тот выглядел не лучше. Надо думать, работы у этого человека предостаточно, чтобы тоже иметь проблемы со здоровым распорядком дня.       — Ты превосходно справился с заданием, — директор заговорил первым, кивком приглашая подойти ближе, и Гаррет отметил, что Охотник спустился вниз — впервые его оставили с Отцом наедине.       — Я могу расценивать похвалу, как одобрение моей кандидатуры? — Гаррет встал напротив мужчины, тот пару мгновений молча рассматривал его, прежде чем поднялся со своего места, направляясь к открытому балкону:       — Это была первая часть теста, — заметив удивление Гаррета, он продолжил. — Сейчас вторая, наиболее важная.       — Вытащить с поверхности еще парочку синтов? — Гаррет уперся предплечьями о перила балкона, покосился на мужчину.       — Ты прошел столько испытаний, чтобы встретиться с сыном, но что, если Шон не оправдает твоих ожиданий?       — Не оправдает? — Гаррет провел ладонью по затылку. — Единственное мое ожидание оправдалось, он жив. И вроде неплохой парень. К чему такие вопросы?       — Институт, — мужчина выпрямился, обвел взглядом нижние ярусы, корпуса, сад, гигантский лифт. — Он как ребенок мне, как твой сын для тебя. То, что мы делаем — больше, чем ты можешь пока представить. Это действительно важно, что бы ни говорили на поверхности, что бы ни думал ты сам.       — Не понимаю, как это связано с…       — Шоном?       Гаррет заметил, как дернулся уголок губ у собеседника — кажется, директор нервничал? Он потянулся к небольшому столику, подхватывая папку, сжал ее в пальцах:       — Ты должен знать, насколько важен для меня Институт, прежде чем прочитаешь это — краткий отчет о событиях в сто одиннадцатом Убежище. Я готов ради своего детища на многое, и хотел бы знать, насколько ты готов… понять своего сына. Ну, что же, скоро я увижу это. Прочитай прямо сейчас.       Гаррет глянул на директора, забрал отчет из его рук, хмурясь. Эти бумаги хранили в себе больше, чем сухую информацию о каком-то инциденте, в них была трагедия его семьи, не менее болезненная, чем разрушение старого мира.       Он скользил взглядом по строкам, автоматически отмечая имена. Краткое описание подготовки операции, задействованный персонал, сроки…       И уставился на дату:       — Две тысячи двести двадцать седьмой год, — прочитал про себя еще раз, не веря своим глазам, поднял взгляд на директора. — Это не ошибка в отчете, верно?       Тот молча смотрел в ответ, и Гаррет снова зацепился взглядом за его глаза.       Он думал, что все это случилось в семьдесят седьмом, никак не раньше. Простая математика ставила все с ног на голову.       — Тот пацан — синт, да? Моему сыну сейчас около шестидесяти, — слова застряли поперек горла.       И как раньше не заметил? Гаррет рассматривал стоящего напротив человека, ошарашенный открытием: похож не только цвет глаз, но и форма носа, высокие скулы, опущенные уголки узких губ — Нора всегда смеялась, говорила, у нее самый сердитый муж на всем континенте. Представить его без бороды, с черными волосами, и вот, почти копия отца.       Не может быть. Просто не может быть.       — Ты снова молчишь, — и голос у него тоже был похож, разве что куда более спокойный, даже теперь.       — Это… правда ты? — Гаррет, напрочь забывший о папке с отчетом, чуть не выронил ее из рук, неловко захлопнул, не в состоянии оторвать взгляда от лица напротив. Он вспомнил и то подставное знакомство, испытав одновременно горечь и злость — злость от того, что Шон не сказал всю правду сразу, горечь — от того, что понимал — не имел на эту правду права. Ни малейшего права, чтобы собственный сын доверял ему.       — Да.       «Он старше меня в два раза. Я сам гожусь ему в сыновья». Как же дико было смотреть на него, седого, с лицом, покрытым морщинами, со знанием того, кем он стал.       Маленький мальчик Шон.       Гаррет понимал, что ведет себя, должно быть, неправильно, надо было сказать что-то внятное, но он мог только смотреть. Смотреть за тем, как Шон сжимает пальцы правой руки на перилах чуть сильнее, как хмурится, как смотрит — строго, но ожидающе.       Шестьдесят лет без отца.       — У тебя не было представления о времени в Убежище. Тебя выпустили из капсулы в большой мир, ты думал, что твой сын — маленький мальчик, и решил, что прошло всего десять лет. Но правда в том, что прошло гораздо больше времени.       Шестьдесят лет одиночества… хотя нет, он смог найти союзников внутри Института. Возможно, даже друзей. И любой из них был ему ближе, чем Гаррет, любой знал его больше.       — Шон, стой, — Гаррет предупреждающе поднял ладонь, сжал переносицу, стараясь сконцентрироваться. Мысли норовили растечься по времени, уйти в воспоминания и сожаления, но Гаррет понимал — нельзя, нельзя сейчас. — Подожди. Пожалуйста.       Мужчина замолк, сжал губы еще сильнее, и Гаррет выпалил то, что месяцами копилось на душе:       — Прости меня, — и снова поднял ладонь, нервно облизал вдруг пересохшие губы. — Пожалуйста, не перебивай. Прости, что все… так повернулось. Я думал, когда шел к тебе — ждешь ли ты меня? Как ты там живешь, все ли в порядке, что с тобой сделал этот новый безумный мир, выжил ты, сохранил рассудок? Я думал тебе десять и, Господи, я не знал, насколько тебе было тяжело. Тебя унесли чужие люди, один из них убил твою мать, и я не знал, что и думать, когда слышал, что говорили наверху про Институт. А потом я встретился с Келлогом и, прежде чем задушить его, спросил — как там мой сын? И он ответил — хорошо, лучше, чем в Содружестве. Я надеялся, что он говорит правду и боялся этого, боялся прийти и быть тебе чужим и ненужным.       Пришлось умолкнуть на пару секунд, чтобы глотнуть воздуха. Гаррет малодушно отвел взгляд, набираясь сил, и снова уставился в лицо напротив, лицо пожилого мужчины, такое чужое, такое «свое».       — И вот я пришел, и так и оказалось. Думал, что уйду, если узнаю, что тебе лучше без меня, просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Работа на Институт… повод для встречи. Я не знаю тебя… но, Шон, ты мой сын.       И замолчал, будто иссякли все силы.       Эта была самая странная встреча отца и сына из всех возможных. Они просто стояли друг напротив друга, и вокруг волнами разливалась горечь.       Гаррет так и не посмел прикоснуться к нему. Не посмел обнять, даже протянуть ладонь для пожатия – то, что он позволил себе при встрече с мальчиком-синтом, с настоящим Шоном казалось невозможным. Будто между ними стояла стена, которую не прошибить ничем, и можно только молчать и сожалеть.       — Столько времени упущено, — Гаррет выдохнул, бросил папку с отчетом, что все еще сжимал в руках, на ближайшее кресло.       — Знаю, — наконец откликнулся Шон.       Надо было задать тысячу вопросов, про мать, про Келлога, про то, что вообще с Шоном было все эти годы. Гаррет чувствовал леденящий ужас при мысли о том, что он никогда не восполнит упущенного. С десятилетним сыном все было бы проще, но с шестидесятилетним?       — Мы стоим на пороге великих открытий, и я бы хотел, чтобы ты был здесь, — Шон говорил негромко, не отводя взгляда, и замялся только в самом конце, на мгновение отведя взгляд. — Со мной.       Он вздохнул, негромко, как тогда, за спиной Гаррета, когда тот пожимал руку мальчика-синта, и продолжил:       — Нужно время обдумать?       Гаррет кивнул, собираясь с мыслями:       — Пара часов.       Шон помедлил, закладывая руки за спину — тоже семейная привычка, откуда она у него, если не виделись столько лет? …       — Скажи Х6-88, когда будешь готов, он доложит мне.              Гаррет спускался вниз.       Его не стали останавливать, и Охотник, на удивление вежливо следующий в паре шагов за спиной, пресекал излишнее любопытство местных. Гаррет чувствовал, как на него смотрят — никакая белоснежная одежда не скроет помятую морду, шрамы и ссадины, расползшиеся по лицу и шее, уходящие под воротник.       — Х6, — он повернулся внезапно, и только реакция Охотника позволила им не столкнуться нос к носу. — Прошу разрешения получить свой пип-бой. Там есть одна… важная личная запись. Я бы хотел ее прослушать.       Запись Норы, та самая, которую передал Кодсворт в первый день после выхода из Убежища. У Гаррета так и не хватило смелости прослушать ее, и он таскал запись с собой, как кусок старой жизни, боясь и трогать, и выкинуть. Когда, как не сейчас самое время?       — Пройдемте, сэр, — кивнул Охотник, и перепоручил Гаррета другому, отлучившись. Тот, второй, деликатно молчал (будто хоть кто-то из них делал иначе), и это дало возможность на передышку.       В голове зияла пустота.       Х6 вернулся скоро, и Гаррет даже не удивился, когда он действительно принес пип-бой. Сам Шон и разрешил? Едва ли Айо без указания сверху отдал бы хоть что-то из личных вещей.       Он поблагодарил Охотника и отошел от лифта в сторону — к деревьям, которые видел еще сверху. Гаррет прошел мимо пары человек (или синтов?) дальше, к пустующей части, уселся на скамью, тупо пялясь себе под ноги. Трава — зеленая, свежая. Наклонился, проводя по ней пальцами: на ощупь, как и до войны, такая же тонкая и нежная. И стволы деревьев впереди, и крона листьев — все настоящее. И вода, так много воды кругом, падающей каскадом, бросающей движущиеся блики на все вокруг. В Содружестве отдали бы жизнь за этот водопад чистой, не радиоактивной воды.        Все, как могло бы быть двести лет назад. Настоящее. Только нет ветра, настоящего ветра, запаха свежей выпечки, голосов детей и простого человеческого смеха.       Голозапись действительно осталась в пип-бое, и нажать на запуск оказалось проще, чем он думал.       Из динамика послышался теплый, живой голос Норы, мягкий, обволакивающий, и вместе с ним — смех Шона.       — Нет, нет, — Нора говорила сквозь смех, нежно, негромко, и было слышно, как она отодвигает диктофон, а Шон тянет ее за руки. — Убери пальчики. Вот так. Просто скажи это. Вот сюда. Давай.       Интересно, когда она записала это? В тот же день или заранее? Гаррет откинулся на спинку скамьи, невидяще глядя перед собой.       — Ура! Привет, дорогой. Слушай… Вряд ли мы с Шоном должны говорить тебе, какой ты замечательный отец, но мы все равно это сделаем. Ты добрый, любящий…       Милая Нора… После возвращения с фронта Гаррет чувствовал себя не в своей тарелке, подскакивал ночами от кошмаров, и она старалась успокоить его, увести от тяжелых воспоминаний как могла — добрыми словами, теплом, мягкостью.       Шон засмеялся снова, громко, звонко, вызывая невольную улыбку в ответ. Гаррет помнил этот смех отчетливо, будто и не прошла такая бездна лет.       — Шон прав, еще ты смешной, — Гаррет отлично представлял ее лицо: улыбку на полных ярких губах, ласковый взгляд. — И терпеливый. Терпение как у святого, как говорила моя мать. Слушай, теперь, когда у нас есть Шон, когда мы дома, все вместе…       «Вместе» — Гаррет видел Нору одновременно живой, счастливой, в лучах солнечного света, яркую и светлую, и внутри криокамеры, холодной, бездвижной, с остановившимся взглядом и застывшей в волосах кровью.       — Это был удивительный год, — запись, звучащая из прошлого, накладывалась на настоящее. «Это действительно был удивительный год, Нора. Я выжил, один из всего Убежища, отомстил за тебя, нашел нашего сына, и встретил Джона… не знаю, понравился бы он тебе? Наверное, нет. Ты всегда была ревнивой. Но он очень хороший парень, если бы не он… я бы подох, Нора. Лег бы прямо посреди Бостона, не пройдя и половины пути. Так что я в надежных руках. А Шон, знаешь, он стал… уважаемым человеком. Наверное, ты бы гордилась им. И точно смогла бы подобрать правильные слова. И обнять его — ты всегда была в таких вещах куда смелее меня».       — Но я знаю, что лучшее у нас еще впереди. Да, нас ждут перемены. К чему-то придется приспособиться, — безжалостно продолжала запись, и Гаррет не знал, смеяться или плакать, так щемило в груди. «Пришлось бы приспособиться к радиации, к мутировавшим людям и животным, к смерти за каждым углом, постоянной тревоге и вывернутому наизнанку миру…»       — Но как бы тяжело нам ни было, все, что мы делаем… мы делаем ради нашей семьи.       «Ради нашей семьи», тупо повторил Гаррет одними губами, стыдясь за то, что вообще просил «подумать» у Шона. Пусть и прошло шестьдесят лет, пусть упущена почти вся жизнь, но еще есть время.       — А теперь попрощайся, Шон… пока-пока! Скажи «пока-пока»! — маленький Шон из прошлого смеялся, и Гаррет с тоской думал — смеялся ли он здесь, в Институте? Был с ним кто-то хоть немного так же добр, как Нора, кто бы любил его так же безусловно и бесконечно? — Пока, зайка. Мы тебя любим.       — Пока, — едва слышно ответил Гаррет, когда запись замолкла, и продолжал сидеть, упираясь локтями в колени и вперившись взглядом в блики на воде.              — Шон, — Гаррет остановился в нескольких шагах от него, сжимая в пальцах голозапись.       Позже Гаррет поймет, кем вырос их сын, что за человеком стал, но пока он должен донести одну важную вещь, какой бы наивной и малозначащей для чужого взгляда она не казалась. Шон совсем не знал свою мать, но хотя бы сейчас был вправе знать, что для нее значил.       — Ты решил? — Шон выглядел все таким же спокойным и бесстрастным. Будь Гаррет зол, принял бы это за холод, а сейчас чуял — не в том дело.       — Решил. Остаюсь. Только у меня друзья там, наверху, я обещал им вернуться.       Шон пропустил пару вдохов, бросив на Гаррета странный взгляд — смесь облегчения и едва уловимого раздражения:       — Друзья? Подземка и минитмены?       — Минитмены и отдельные люди, — криво улыбнулся. — Особенно отдельные люди. Хорошие. Я смог добраться до тебя только благодаря их помощи и поддержке.       — Прости, — Шон повел головой, скользнул взглядом по рукам Гаррета и снова вернул внимание его лицу. — Я рад, что ты решил остаться. Не пожалеешь, обещаю.       — Не пожалею, — эхом отозвался Гаррет и все-таки протянул голодиск. — Эту запись твоя мать сделала незадолго до того, как началась бомбардировка. Кодсворт… наш робот-помощник передал мне ее спустя двести десять лет. Не знаю, захочешь ли ты прослушать, но, думаю, несправедливо утаивать это. Твоя мать безумно тебя любила.       Шон снова опустил взгляд, и Гаррет готов был поклясться — он видел, как его лицо меняется, едва заметно, становясь сначала почти мягким, растерянным, на какие-то чертовы мгновения, чтобы после снова скрыться за безупречным спокойствием. Он выдал себя только замедленной реакцией, не забрав голозапись сразу.       — Тебе необходимо оформиться и отдать пип-бой доктору Ли для установки дополнительного оборудования. Сможешь вернуться к своим друзьям после этого, — он все-таки забрал голодиск, опустил в карман халата. — Думаю, ты понимаешь, первое время мы вынуждены будем следить за тобой, в разумных пределах, конечно. Этим займутся сотрудники БРК. И… буду говорить прямо: тебе придется доказать хорошей работой свою приверженность общему делу. Не только мне — всему Институту. Надеюсь… мы с тобой оба не ошиблись.       Гаррет смотрел в его лицо, как в свое отражение, и видел в глазах напротив свои страхи.       — Время покажет, Шон. У нас еще есть шанс. Давай используем его.