Помни о жизни

      Процесс оформления прошел быстрее, чем Гаррет рассчитывал. Позже он должен был познакомиться с персоналом и взять вводные для следующего задания: дел в Институте было выше крыши даже исходя из того, во что Шон посвятил, а он явно пока не касался глобальных и засекреченных планов. Все оказалось сложнее, чем на первый взгляд.       Они больше не говорили о личном. Гаррет не знал даже, прослушал ли Шон запись Норы, и не трогал эту тему. Им обоим предстояло смириться с новым положением вещей, нечего слишком долго ковыряться друг у друга в душе, оба не в том возрасте.       Говорить о работе тоже было чертовски странно: этот рассудительный мужчина давно не был ребенком, и его прагматичный подход к работе помогал уйти от самоедства, переводя размышления в более продуктивные сферы. Иногда было трудно избавиться от мысли, что он говорит вовсе не со своим сыном, а с каким-нибудь штабным генералом, хоть Шон и не был военным.       Гаррету удалось выбить для вылазки на поверхность только трое суток: на то, чтобы утрясти все в голове и выстроить версию событий для сотоварищей, обсудить с Джоном отдельно и только после этого донести заготовленную версию событий до нужных ушей. Он пока не определился точно, как именно вести себя с Дездемоной и ее людьми, но больше всего беспокоился о реакции одного человека.       Вся загвоздка была в Хэнкоке.       Они не говорили об этом прямо, но по умолчанию считалось, что Гаррет, нанимаясь на работу в Институт, будет «засланцем», двойным агентом. Все, чтобы добраться до сына. Но реальное положение дел меняло план, и оставалось надеяться, что Джон сможет понять и принять новые обстоятельства.       Обдумать это в Институте не удалось: весь второй день, кроме оформления, Гаррет проторчал у доктора Фолькерта. Тот провел полный осмотр и в добровольно-принудительном порядке уложил Гаррета на чистку от радиации, прямым текстом заявив, что в следующий раз придется разбираться и с другими негативными последствиями жизни наверху. Спрашивать Гаррет не стал, но не сомневался, что это как-то связано с периодическим злоупотреблением стимами и подсобными веществами.       Док намекнул и по поводу эстетической помощи — некоторые шрамы, сказал он, можно сделать менее заметными. «И не пугать нормальных людей кривой рожей», закончил мысленно за дока Гаррет, но согласился подумать над предложением.       Он с трудом уговорил себя не нервничать больше нужного и по завершению всех дел вздремнуть хотя бы немного, тем более доктор Ли задерживала установку чипа и отдачу пип-боя. Гаррет сомневался, что работа действительно такая сложная, и догадывался, что заминка происходила с подачи Шона.       Только Гаррет снова не мог толком уснуть, ворочался до самого утра, когда наконец получил и пип-бой с чипом, и пропуск. Передавал все это лично Джастин Айо, но разговор с ним не склеился — узкоглазый был в слишком дурном расположении духа для пререканий, а Гаррет нервничал и торопился.              Телепортироваться второй раз было уже не так скверно, как в первый — теперь-то Гаррет точно знал, что его не разметает на атомы.       Яркая вспышка, дезориентация и ощущение полной невесомости. Еще не привыкший ко всему этому Гаррет едва удержал равновесие, окунаясь в мир поверхности с головой. И первым, что вскинуло, были запахи: яркий, острый запах влаги, металла и горелого дерева. Он дернулся в сторону скорее на инстинктах, чем понимая, что происходит, когда в место, где он стоял секунду назад, ударили выстрелы.       Гаррет отскочил за ближайшее укрытие, на ходу соображая, какого хрена происходит, и только привалившись к куску бетонной стены, которым оказалось укрытие, наконец разглядел все вокруг.        Да, это их база, та самая, отбитая у рейдеров, но у ангара, насколько было видно, не хватало пару стен и крыши, как раз с той стороны, где стояли генераторы, а от большей части деревянных строений остались только горелые остовы. Страшная догадка накрыла с головой: рейдеры напали, или сами институтские — поздно, но все-таки засекшие вторжение?       Одна из пуль ударила в бетон рядом с головой. Гаррет рванул кольт и выстрелил пару раз наугад, чтобы твари скрылись и дали возможность выбраться, но те не унимались.       — Сами напросились, ублюдки.       Эта перестрелка была грязной во всех смыслах — Гаррет извозился в саже и мокрой земле, а чуть позже — в мозгах одного из рейдеров. Их было-то всего трое, залетных и таких хлипких, что они точно не могли устроить такой кавардак.       Он обошел лагерь, в первую очередь избавляясь от версии нападения синтов Института — ни одного следа от выстрелов плазмой, ни одной составной детали первых поколений. Тел на территории лагеря тоже не нашлось, ни одного… кроме тех троих несчастных ублюдков.       Кто-то подорвал телепорт — от него остались куски искореженного металла, но, судя по повреждениям, больше всего пострадала стена рядом с генераторами, а пункт контроля находился слева — своих не должно было накрыть.       Гаррет прикинул — до Сэнкчуари добираться несколько часов, солнце еще высоко, так что добраться успеется к вечеру.       В пути за все нервы и беспокойство огребали неосторожные рейдеры и местная фауна, бросавшаяся под ноги. Гаррет честно старался не думать о плохом, пытался сообразить, что произошло, но мысли не шли дальше совершенно тупого «на них напали» и «что с Джоном». Способность к анализу ситуации отпала напрочь, Гаррет злился на себя за это, но ни черта не мог сделать, потому плюнул и перебежками добирался до цели.       Пользоваться телепортом он не хотел по двум причинам.       Во-первых, Шон прямо сказал, что за ним будут следить. И, ясное дело, о его базах, скорее всего, все прекрасно известно, но подставлять под взор института Сэнкчуари вот такой прямой наводкой не было ни малейшего желания. Сюда же можно отнести и затраты на один «переход» — Гаррет слышал упоминание, что энергии тратится уйма, и это тоже привлечет ненужное внимание и осуждение со стороны научного персонала, а цель стояла прямо противоположная — показать, что бугай с поверхности может не только крошить черепа, но и думать головой.       Во-вторых, еще было время. Гаррет обещал вернуться в течение трех дней, и срок выйдет как раз ночью, значит, он успеет. Главное, чтобы все были целы, даже эти чертовы идиоты из Подземки.              После белоснежных институтских стен, поверхность казалась совсем родной — а ведь привык к этой разрухе вокруг, так привык, что вид стерильного благополучия выбил из колеи. Он шел без отдыха, то и дело разговаривая сам с собой вслух, как сумасшедший — это помогало справиться с непривычным чувством путешествия в одиночестве. Он уже и не помнил, когда такое случалось в последний раз.       До Сэнкчуари Гаррет добрался в потемках и с удовольствием отметил — вовремя, отправляли в Институт его даже позже, значит, не только успел, но и пришел чуть раньше. Он прибавил шаг, а потом и вовсе побежал, чувствуя, как стало сильнее потряхивать от волнения — столько всего надо рассказать, столько объяснить!       В глубине поселения горели фонари, Гаррет видел движущиеся фигурки дежурных, и побежал к ближайшему, на ходу махая рукой:       — Эй! — он не рассмотрел, к кому бежит, пока тот, вскинувший было ружье, не откликнулся в ответ:       — Гаррет? — Престон, конечно - подбежал ближе, сгребая за плечи и обнимая так, что чуть весь дух не вышиб. — Ты жив!       — Гарви, черт, — крепко сжал плечи друга и отпустил, с беспокойством заглядывая в лицо. — Какого хрена случилось на базе?       — Перехватчик взорвался, — без лишней воды выдал Гарви, и, видя, как Гаррет становится все смурнее и смурнее, торопливо продолжил, ухватив его за локоть и утаскивая за собой вглубь поселения. — Мы видели тебя в ярких вспышках, а потом все взорвалось к чертям. Сначала тушили пожар, а когда смогли добраться до передатчика, оказалось, что там все разворотило в мясо. Все остальные живы, но мы думали…       — Что? — внутри холодело с каждым новым словом. Гаррет мысленно уже пристрелил себя за то, что за кучей нервов не додумался до очевидного — телепорт не взорвали потом, он взорвался сам, при запуске. — Что я сдох там?       Престон ответил, не глядя на Гаррета и продолжая волочь его за собой:       — Том и Стурджес не могли сказать точно, приборы не зафиксировали. Вероятность пятьдесят на пятьдесят, либо умер, либо жив. Мы все думали, что ты…       — А где?.. — голос звучал совсем чужим.       — Джон? В твоем доме. Он… психует.       Гаррет вырвал руку из хватки Гарви и ломанулся вперед, тот кинулся за ним, продолжая объяснять набегу:       — Он хотел искать второго Охотника в тот же вечер, пытался собрать людей, я с трудом уговорил дождаться срока и не делать глупостей. Так что он… ждет, когда кончится время.       Гаррет резко затормозил, развернулся, с силой схватил Гарви за плечи и выпалил, глядя на него дикими глазами:       — Не пускай никого в дом, передай всем, что я вернулся, но устал и говорить буду… не знаю, завтра, похеру, понял? — Гарви кивнул, и Гаррет хлопнул его по плечам, прежде чем отпустить. — Спасибо.        И, чуть не спотыкаясь, побежал к дому.              Хлопнула дверь, Гаррет привалился к ней спиной, диким взглядом обводя комнату. Он заметил Хэнкока не сразу — тот сидел на диване, спиной ко входу, и даже не повернулся на громкий звук.       — Джон?       Темно и тихо, только холодный лунный свет и несколько ярко-желтых отсветов от фонарей — вот и все освещение. Гаррет обошел диван, вдруг испугавшись, что Хэнкок сделал что-то с собой, иначе почему не поворачивался и не откликался, не сказал хоть что-нибудь?       Гуль смотрел в пространство перед собой, совсем не шевелясь, и был так похож на мертвого, что Гаррет кинулся к нему, дотягиваясь рукой до шеи и чувствуя себя последним параноиком — венка билась слабо, и он дышал, медленно, тихо, но дышал.       — Джон? — позвал снова, опускаясь перед напарником на колени, прямо на пол, заглядывая в лицо. Гуль заторможено моргнул, и Гаррет выдохнул: ладно, живой…       Он только теперь заметил, что Джон сидит в одних штанах и рубахе с закатанными рукавами, сюртук и треуголка брошены на матрас, валяющийся на полу, а рядом с диваном, чуть в стороне, несколько пустых шприцов из-под мед-х.       Гаррет сжал предплечья Джона, совершенно по-идиотски силясь рассмотреть в скудном освещении следы от иглы. Но как разглядеть, если на руках вязь из глубоких рубцов? Тут и думать не надо, обкололся. Зачем? Он знал ответ и ярко представлял, как Хэнкок бежал от взрыва и ходил потом по развалинам, доставая всех вокруг вопросами, как Гарви хватал его за плечи и пытался успокоить, будто действительно мог осадить Джона, если тому взбрело что-то в голову. Например, рвануть вслед за Гарретом, даже не зная, выжил тот или нет.       — Идиот, — прошептал, оглаживая неровную кожу и сжимая ладони: руки у Джона были слабые, податливые, и пальцы холодные. Гаррет наклонился, прижался к ним губами, пытаясь согреть. Где-то на краю сознания мелькнуло: мед-х виноват, побочный эффект — замедление всех процессов, в том числе и без того сбоящей терморегуляции.       В другое время Хэнкок бы оттолкнул, уперся ладонью в лоб и едко прокомментировал вдобавок, а сейчас даже не шевельнулся, и от этого неприятно сжималось в груди: не должен быть Джон таким. Таким хрупким и открытым.       — Эй… я здесь. Все в порядке, — Гаррет чувствовал вину за то, что поздно пришел, а ведь мог поторопиться, мог что-нибудь придумать. Неважно, что и как. Решил, что можно тянуть до последнего, не давая о себе ни малейшей весточки, не подумал, а как здесь, что здесь?       Хэнкок наконец-то опустил расфокусированный взгляд на Гаррета, и тот сжал ладони сильнее:       — Я правда жив, — шепот сошел на хрип.       Гуль молчал и продолжал смотреть так, будто не видел ничего перед собой. Не выдержав пустого взгляда, Гаррет ткнулся лбом ему в колени, обхватил за пояс и потерся щекой о бедро:       — Я здесь.       Прикосновение к затылку было таким невесомым, что Гаррет думал — почудилось. Он поднял лицо, а Джон смотрел все так же сквозь него, будто был не здесь. Никогда раньше не приходилось видеть Хэнкока таким, даже тогда, в начале знакомства, в Капитолии. Сколько доз и с каким промежутком он вколол? Сколько уже сидит здесь? Гаррет взглянул в сторону шприцов — четыре. Даже учитывая, что на гулей вещества действуют слабее, это было плохо. Не просто плохо…       — Херово.       Джон все-таки смог сфокусировать взгляд и едва заметно нахмурился. Поднял руку, провел по голове, наклонился вперед, обхватывая лицо Гаррета ладонями и вперился в него взглядом, рассматривая серьезно, как никогда раньше.       Гаррету было не по себе, и он заговорил снова, надеясь отвлечь Хэнкока голосом, вывести из транса. Он помнил действие мед-х, тот должен был расслаблять, и если сейчас Джон такой, что было бы без дозы?       — Передатчик взорвался, но я выжил, не мог вернуться раньше, то есть… — он замолк, глядя на Джона, все так же удерживающего его лицо. — Прости. Прости меня.       Накрыл его ладони своими, снова удивляясь холодным пальцам. А Джон склонился еще ниже, прижимаясь к губам — не целуя, просто замирая так, с широко открытыми глазами, и Гаррет тонул в них, черных, с расплывшейся радужкой, и потерялся где-то между бликов луны и фонарей.       А потом Джон навалился сильнее, чуть не навернувшись с дивана, и Гаррету пришлось поддержать его. Гуль, еще слабый после мед-х, пытался залезть руками под одежду, неловко цеплялся за куртку, едва слышно дышал в шею и все так же ничего не говорил. Это было хуже всего — лучше бы сделал выговор или встретил мордобоем, но не так. Не пытался целовать, едва двигаясь и едва дыша. Гаррету пришлось подняться и вздернуть Джона на ноги — тому надо было заснуть, а уместиться вдвоем на диване не получится. Он не оставит его, ни на секунду не оставит одного.       — Тише, тише, — решил, что лучше говорить, не важно, что, только пусть звучит голос. Он помнил, как успокаивало, когда Джон сидел рядом и болтал что-то, а Гаррет цеплялся за его одежду и засыпал, может, и теперь подействует.       — Я тебе завтра врежу, слышишь меня? — невесело усмехнулся, обхватывая Джона и не давая ему упасть, повел к матрасу. Гуль не сопротивлялся, едва переставляя ноги, и Гаррет впервые подумал — какой же он все-таки легкий, даже когда наваливается всем телом. — И себе врежу. За то, что оставил тебя.       Чтобы уложить Хэнкока, пришлось повозиться. Гуль вцепился в Гаррета, обхватил руками за плечи и снова потянулся за поцелуем, удивительно настойчиво для своего состояния. Гаррет сдался, ответил мучительно медленно, нежно.       — Ты хотя бы моргать не забывай, — горько улыбнулся, почти касаясь губ, нависая над напарником. Провел ладонью по неровной щеке, и Джон отзеркалил движение: сухие пальцы коснулись кожи, повторяя линию челюсти и скулы. Хэнкок, кажется, все так же не понимал, что происходит, но хотя бы перестал вертеться. Гаррет лег рядом, обнимая Джона, чтобы тот чувствовал, что не один.       — Там, в Институте, огромные деревья. Деревья под землей, не такие, как у нас, а с зеленой листвой, полностью. И вода. Вода течет каскадами с лестниц, подсвеченная, как до войны делали, — Гаррет шептал Джону первое, что приходило в голову, прижимаясь губами к виску, и чуть не взвыл от тоски, когда почувствовал, как тот сжал пальцы на предплечьях.       — Я скучал, — замолк, закрывая глаза и надеясь, что Хэнкок услышал хоть что-то, или хотя бы повелся на тон голоса или тепло от близости. — Всего три дня, а я скучал уже в первый вечер, как девчонка. Мне дали комнату, и я бы так хотел, чтобы ты побывал там… поспал на чистой кровати и сходил в нормальный душ с нормальной водой. Я не мог без тебя уснуть.       Он бездумно гладил Джона по затылку и шее, продолжая болтать какую-то чушь: про китайца в БРК и про китайцев на фронте двести десять лет назад, про узкоглазого мороженщика и про яблочные пироги Мэгги, которые с его мороженым были вкуснее раз в сто.       Джон постепенно обмяк, закрыл глаза. Гаррет и сам замолк, еще долго смотрел на него и не мог уснуть, прислушиваясь к тихому дыханию, больше всего на свете боясь, что оно остановится.              Он вроде бы только смог задремать, а уже проснулся от солнечного света, бьющего в лицо. Заворочался, повернулся на бок, открыл глаза и натолкнулся на взгляд Джона: тот лежал рядом и пялился, как ночью, прямо и не моргая, так что с трудом удалось погасить желание снова прижать пальцы к шее. Хэнкок при свете выглядел совсем изможденным: лицо бледнее обычного, усталые глаза. А еще он впервые за все время знакомства не ушел с утра, это было странно, приятно и вместе с тем вызывало беспокойство.       — Ты как? — голос охрип после недолгого сна. Гаррет приподнялся на локте, уложил ладонь на бок Джона, поглаживая через рубаху. — Я живой, говорю же. Джон, твое молчание…       — Заткнись… — гуль с трудом разлепил губы, сощурился и протянул руку, сжимая пальцами подбородок Гаррета — не так сильно, как обычно, но и не так слабо, как вчера. Как это на него похоже: вместо приветствия — «заткнись».       — Заткнулся, — улыбнулся Гаррет.       Джон потянул на себя, и в этот раз поцелуй получился совсем не нежным: гуль кусался, обнимал за плечи и пояс, потом и вовсе закинул колено на бедро Гаррета, прижимаясь теснее, и Гаррет с удовольствием подхватил его ногу, оглаживая, сжал пальцы под ягодицами, довольно зарычав в губы. Джон уперся ладонями в плечи, и уложил на лопатки одним движением, оказываясь сверху:       — Ты, — наклонился, щурясь, и Гаррет никак не мог прочитать выражение в его глазах, как тогда, в Рэксфорде.       — Я, — глупо откликнулся и сложил руки на пояснице гуля, провел по спине вверх, выдыхая: — Я мудак. Чертов мудак, не подумал, что перехватчик может взорваться, и не мог кинуть весточку…       Ему заткнули рот снова, на этот раз обошлось без укусов — быстрый поцелуй. Отпустив, Джон ткнулся лбом в шею и замер так, не переставая поглаживать пальцами висок напарника:       — Мудак, и за это еще получишь.       — А ты? Собирался полезть в Институт, а? — Гаррет сжал пальцы на боках Джона сильнее.       — Мы не знали, жив ли ты, — он все так же сидел сверху, сжимая бедра коленями, но разжал пальцы на плечах.       — И поэтому ты обкололся мед-х? — не надо было говорить такое вслух, Гаррет понимал это, но не смог удержать язык за зубами. Хэнкок вцепился в ворот рубахи, натягивая ткань, с силой дернул на себя:       — Я думал, что ты сдох, понял? — злой, тихий голос. Гуль отпустил, скользя взглядом по лицу напарника, и продолжил уже спокойнее. — Никто не мог сказать точно. Никто не верил. Гарви убедил дождаться. Я рассчитал действие мед-х — последняя доза как раз заканчивалась этим утром, и, если бы ты не пришел, я бы достал Институт, даже будь он в другом мире. Я бы нашел второго Охотника, без добычи чипа. К черту — если взорвался один перехватчик, взорвется и второй.       — Даже если бы Институт пошел на контакт… что, если бы меня там не оказалось? Если бы действительно разметало на атомы? — плохой вопрос. Джон выдохнул:       — Я бы нашел твоего сына, и… Что ты там собирался делать? Убедился бы, что он в порядке, или вытащил оттуда, если ему скверно. А потом… — пожал плечами, отводя взгляд и поднимаясь на ноги одном быстрым движением, тут же пошатнулся и оперся ладонью о стену. — Потом что-нибудь еще.       Прозвучало слишком неопределенно, и мысли в голову лезли скверные. Гаррет поднялся следом за Джоном, тот глянул искоса и достал из кармана помятую пачку сигарет, прикурил одну:       — Ты же нашел его? Иначе бегал бы с горящей жопой по всему Сэнкчуари, — хмыкнул, затягиваясь и прикрывая глаза. Гаррет подошел ближе, оперся ладонями по обе стороны от плеч гуля:       — Нашел. Все прошло хорошо, даже лучше, чем я полагал. Правда, он, — нервный смешок, — оказался старше, чем я думал. А Институт… Я расскажу тебе все, но чуть позже, договорились? Хочу жрать. Не хочу видеть Дездемону и вообще никого, кроме тебя. Устал, мозг вынут.       Джон ухмылялся, задумчиво рассматривая лицо напротив:       — Ты знаешь, никогда никому не верил на слово. Тебе верю. Ценишь? — затянулся, выпуская дым в сторону. — Но показаться на людях придется все равно. Объявишь о сроках сам. За Дездемоной все равно придется посылать — она со своими ушла в убежище, дел у них там…       И вдруг замолчал, отводя сигарету. Протянул ладонь, знакомым движением опуская на шею, поглаживая бритый затылок кончиками пальцев:       — Хорошо, что ты жив.