Досчитай до пяти

Вот и всё — Ты всё дальше ускользаешь, Но забыть тебя, ты знаешь, Нелегко. Нелегко тебя забыть, Позабыть и отпустить, Словно, всем мечтам назло.

      Открываю глаза, ощущая липкий и колючий страх, хватающий меня за руки, за ноги, окутывавший всё моё тело. Это нереально, повторяю эти слова, как мантру. По два, пять, двадцать, сто раз в день. И иногда это срабатывает, помогает забыть, что кошмары никогда не уйдут: они могут измениться, замениться новыми, но они никогда не покинут мой сон. Наверное, за пятнадцать лет можно было и привыкнуть, но это сделать сложно, ведь только в них я могу видеть её.       Уговариваю себя встать, надеясь, что сейчас увижу свою жену, которая сидит на кресле напротив кровати, смотрит в окно и заплетает косу. Так и будет, обещаю себе. Но в душе понимаю, эти слова — ложь. Наглая, бессовестная, но такая притягательная ложь.       Прошло уже пять лет, как её больше нет. Утрата до сих пор гложет душу и сердце, разбивая его на части. Последние её слова были о том, что она не хочу умирать, что любит меня и готова родить мне дочь. Как она посмела сказать такое, а потом умереть? — Китнисс, — кричу в потолок, хватаясь за голову. — Как ты могла сказать такое, а потом умереть? Кто позволил тебе это?       А в ответ тишина. Как и всегда.

Помню всё — Слова, улыбку, голос. Мой мир надвое расколот Без тебя. Без тебя в потоке дней Осень на душе моей, Как на линии дождя...

      Хеймитч перестал приходить в мой дом через год после её смерти. Когда я сам прихожу к нему, то он вусмерть пьян и ничего не соображает, лишь поочередно повторяет имена всех трибутов, которых возил на Арену. Каждое имя в точной последовательности, друг за другом, будто они высечены где-то на стене, и он просто читает их. Её имя он не произносит. Никогда. Наверное, как и я, боится, что если кто-то из нас произнесёт его, то её смерть станет реальной.       Когда Хеймитч узнал о её смерти, то решил собственноручно убить человека, убившего её. Но я запретил. Не хватало еще потерять и ментора. Прошло почти десять лет после Революции, но всё равно нашёлся человек, который ненавидел Сойку. Его звали Корнелий. Ему было около тридцати лет, он приехал в Двенадцатый, прожил здесь несколько лет. Даже подружился с местными, а потом нанёс удар — убил Китнисс. Она вышла на охоту, как всегда по субботам, и он подкараулил её на луговине и совершил самосуд — выстрелил в девушку. Он убил её одной пулей, где взял оружие — неизвестно.       Когда Китнисс принесли домой, она почти умерла. Её нашёл кто-то из местных, прогуливающихся на Луговине. Символично — там всё началось, там же и закончилось. Она кричала, требовала увидеться со мной, а потом произнесла эти треклятые слова. А я... Я слишком поздно осознал, что её не спасти. Я смотрел, как жизнь уходит из тела моей жены, и ничего не мог сделать. Просто не имел понятия, что нужно. Не смогу спасти её.       До сих пор виню себя в её смерти. Как можно было поступить так с ней!? Не знаю. До сих пор восстанавливаю в голове те кадры, нахожу тысячи способов её спасения, но всё тщетно. Это было пять чертовых лет назад. И сегодня годовщина её смерти. А через месяц годовщина нашей свадьбы. Судьба жестокая штука, верно?!

И я люблю, но эта боль сильней день ото дня! Я всё еще люблю тебя и смех твой слышу я! Терять уже я научился, научи прощать И жить без страха снова потерять тебя...

      Как всегда в этот день, надеваю старый костюм, который висит в нашем моём шкафу уже добрые семь лет. Впервые я надел его в день, когда на главной площади дистрикта было открытие монумента памяти погибших в Революции. Меня и Китнисс пригласили, как символов восстания. Хотя какой из меня, к чёрту, символ!? Почти всю войну я просидел в госпитале, упиваясь сладкими мыслями об убийстве Сойки. Но она настояла, сказала, что не сможет пережить без меня этот день. И я пошёл вместе с ней.       Вот и сейчас, пока надеваю пиджак, в голове роятся её слова: «Я не смогу без тебя сегодня, Пит! Пожалуйста, будь со мной». И как я могу ей оказать!?.. И даже сейчас, спустя столько лет, я не могу верить, что всё...хорошо. В мире нет диктаторов, наших детей, внуков ждёт мирное небо над головой, никто не будет обменивать удачу(жизнь) на еду. У всех всё хорошо, пожалуй, кроме меня.       Прихожу на её могилу, приношу наши цветы — одуванчики. Эти весенние цветы только зацвели, знаменуя скорый приход тепла и весны, но сейчас во мне лишь кипит злость. Как они продолжают цвести, если её больше нет? Но я всё равно приношу их на её могилу. Сажусь на лавочку, которую соорудил Хеймитч, чтобы можно было и ему приходить к ней. — Ну здравствуй, Китнисс, — улыбаюсь, ощущая лёгкий ветер, будто она здоровается в ответ. — У нас всё так же: Хеймитч пьёт, а я стараюсь содержать пекарню, но это, как оказалось, довольно-таки сложно! Ты бы знала, сколько бумаг приходится заполнять!.. А сколько партий хлеба я пеку каждый день... Знаешь, я уверен, тебе бы понравилась наша пекарня. Там уютно, светло и всегда пахнет выпечкой, как ты и любила. Я даже иногда пеку сырные булочки — твои любимые. Их разбирают быстрее, чем пирожные!.. Наверное, потому, что я всё еще пеку их... пеку их для тебя. Я жду, что однажды ты откроешь дверь пекарни, зайдёшь туда, принесёшь за собой запах леса, устроишься за столиком и будешь смотреть на покупателей, улыбаясь им. Я всё еще жду, Китнисс, не думай, что я перестал бороться. Просто устал. Но я стараюсь, правда, стараюсь. Всё для тебя. Я люблю тебя, моя Китнисс. Прости, что не спас тебя.       Встаю с лавочки, провожу рукой по ледяному мрамору памятника и иду обратно, в Деревню победителей. Захожу в наш дом, готовлю незатейливый ужин, который стал привычкой за пять лет: тушеный барашек и рис с черносливом. Всё так, как было в тот день, когда её тело принесли домой. Доедаю ужин, мою посуду и иду спать. Расправляю постель, вспоминая, как её руки поднимали это одеяло, когда она накидывала его себе на голову, забирая его у меня. Улыбаюсь, а на глаза выступают слёзы. — Я не хотел, Китнисс, чтобы наша история закончилась именно так, — поднимаю глаза к потолку, силясь представить её образ, выжженный на моих веках. — Мы спасли друг друга на Арене дважды, пережили Революцию, но... я не уберег тебя. Прости.       «Я люблю тебя», еле шевелю губами и укладываюсь в ледяную, как мрамор на её памятнике, постель. Провожу рукой по соседней подушке, представляя её там. «Спокойной ночи», говорю в пустоту, которая вторит мне тишиной. И лишь шелест листьев за окном не даёт забыться. Старые привычки не уходят, — я всё также сплю с открытыми окнами.

И снова эти сны, знаешь, Снова эти сны — В них ты зовешь меня из темноты...