Подари мне счастье

      Наркотик — идеальное и эффективное средство, чтобы сбежать от реальности на некоторое время. Ты ни о чём не волнуешься, у тебя нет проблем, твой мозг работает иначе. Чувство эйфории и свободы. Ты избавляешься от реальности, но не задумываешься о последствиях. Было тяжело, и был стресс. Хорошо сейчас, и это главное. Возможность отчиститься от всех плохих и угнетающих мыслей.       Потом ты будешь просить дозу побольше, а потом начнёшь считать каждую копейку на шприц или хотя бы капли, лишь бы вернуть привычное, ни с чем не сравнимое чувство умиротворенности.       А вы когда-нибудь задумывались о том, сколько теряют люди? И что было бы у них, если бы однажды они не попробовали, не втянулись.

***

      Книги яро скидывают с полок, когда не находят между страницами ни купюры, пускай даже самой мелкой.       — Айщ!       Одну из книг бросают в стену. Она слишком старая, повидавшая многое, её страницы потемнели, а корочка обложки стала хрупче, поэтому в этот раз она не выдерживает и рвётся на две почти равные доли, а страницы чуть ли не разлетаются, но пара штук точно ловко оказывается в одиноком пыльном месте под кроватью. Туда не заглядывали довольно давно, и не заглянут ещё столько же.       Довольно худой и обезвоженный — таким выглядел Чанёль последние полтора года. Он садится на пол, сбивчиво дышит от ярости и возмущения, но выглядит не живым. Эти потрескавшиеся бледные губы, обкусанные, с глубокими ранками, которые вечно кровоточат. Притягивающие любую омегу мускулы, сильные руки, взгляд, полный уверенности, широкие плечи и грудь — сильный Чанёль. Его нет последний год. Остался жалкий и болезненный паренёк, которого на данный момент даже альфой назвать нельзя, а если можно, то с большим сомнением.       Истощивший себя, своё тело, чуть ли не падающий в обморок через каждый, с трудом дающийся шаг; мигрень. Он потерял тот блеск в глазах и соблазняющий цвет кожи, он потерял всё. Кто бы знал, что какой-то гулящий омега, шлюха, мог так повлиять, и Ёль, который позволил сделать с собой это. Чанёль не стоит того, он не стоит шлюх, но он был влюблён, до потери разума влюблён, не замечая ничего и никого вокруг. Скорее всего, он был слишком увлечен, поэтому просто не заметил, как омега использует его. Он не замечал, как тот гуляет на стороне с другими, он даже не считал нужным обращать внимания, когда все так в открытую говорили ему о похождениях возлюбленного.       Как безразлично тогда бросили Чанёля, с насмешками и шутками. В его груди былое тепло леденеет, и он непроизвольно плачет, впадая в паническую истерику, сопровождаемую злостью. Он кричит и не сдерживает слёз, ломая всё, что попадется под горячую руку ещё до того сильного альфы. Его использовали около года, и он чувствует себя тряпкой. Он ведь альфа, а плачет как девятилетний мальчишка, у которого отняли конфету.       И в этой жизни пора запомнить: нужно быть тварью, лживой и холодной, нельзя привязываться к людям и даже любить кого-то. Выбор есть всегда: либо получать боль, либо приносить её. Чанёль получил боль и сломался после первого же раза. Было много предателей в его жизни, много людей, неожиданно пришедших и засевших у него в сердце, а потом так же резко ушедших, но он, должно быть, не испытывал того самого, что испытывал к тому омеге.       Тёплые чувства Чанёля к омеге сменились на ненависть и отвращение, но обида, боль и чувство предательства остались червём в душе, медленно поедающим его. И он подсел на наркотики.       Не то чтобы Чанёль от балды резко начал употреблять их. Он лишь решил немного помочь себе после предательства, позволить расслабиться. Наркотик ведь не шутка и не таблетка, с которой можно запросто слезть. Его затянуло. Он не был примерным мальчиком, но был с огромным сердцем и прекрасной душой, просто не всегда и не для всех раскрывался.       Он увлекался таблетками с четырнадцати. Мелкие забавы, так, из интереса, ведь в жизни нужно попробовать всё. Он прекратил, он знал — это не доведёт до лучшего и пользы не принесет. Но, отнюдь, он ничего не забыл: виды тех самых таблеток, стоимость, где достать. И не только таблеток. В старшей школе он даже баловался, распространяя слабые наркотики для местной молодёжи, это как куш сорвать, недалеко и подешевле.       У Чанёля не было тяги к этому с тех подростковых лет, но после расставания он решил сгубить себя. Это выглядело глупо, он понимал это всеми клетками своего организма, которые просто кричали ему остановиться после пачки таблеток. Он наплевал на внутренний голос и совесть, тогда ему нужно было больше — не просто таблетки — в ход пошли шприцы. Дальше классика. На его руках всё больше следов от иглы, вены травмируются растворами этих препаратов, а внутренняя оболочка вен склерозируются. Он почти не выходит из дома, наркотики достаёт через знакомых, стоит только выйти в подъезд, и в руке оказывается новая порция.       Такими темпами у Чанёля кончаются деньги, он занимает в долг и продаёт кулон, подаренный дедушкой. Есть ли у него чувство вины после этого? Непонятно.       И, о Боже, счастье. Он сидит на полу под лёгким сквозняком и пялится в одну точку. Неужели… деньги? Кажется, Чанёль видит купюру, правда маленькую и много на неё не купишь. Наркотиков, по крайней мере; но кто-то отменял аптечные препараты?       Во многих лекарственных препаратах содержится такое вещество, как эфедрин — мощнейший стимулятор мозга, который сильно возбуждает центральную нервную систему. Он широко используется в составе различных лекарственных препаратов, как сосудорасширяющий компонент. Это идеальный вариант.       Чанёль буквально вылетает из подъезда и ракетой направляется в аптеку, на пути вспоминая, какая не очень далеко отсюда. Может, он и слаб, многое не может, но вполне адекватно мыслит до применения чего-либо. Он даже довольно хорошо может бегать, но выдыхается и чуть ли не падает, пробежав около десяти метров. Дабы дойти до аптеки, он медленно поднимается по небольшим уличным ступенькам.       Но… Что за херня?       Чанёль распахивает глаза, когда люди в белых халатах и в медицинских масках хватают его с обеих сторон под локти, при этом вкалывают что-то в руку. Его тело немеет, и он чувствует, как расслабляется всё больше, он не может собрать мысли в кучу, и ему кажется, что он теряет связь с сознанием.

***

      Веки Чанёля едва начинают приоткрываться, а в глазах всё расплывается и мутнеет, но позже фокус зрения приходит в норму. От его обоняния не ускользает резкий запах противных лекарств, а глаза, не привыкшие к ярким белым и слишком светло-голубым тонам, непроизвольно зажмуриваются, оставляя лишь узкие щелки между ресницами.       — Очнулся?       Голос со светлой палаты был обращен совсем не к Чанёлю, но он резко распахнул глаза, вырываясь, в то время пока санитары держат его руки, параллельно привязывая к кровати.       — Держите!       Что, опять? Чанёль устал уже. А знал ведь! Знал! Опять этот надоедливый и дурной мужик следит за ним, и наперёд знает маршрут в аптеку и цель выхода из дома. Снова он звонит в эту больницу, этому доктору, которого Ёль до чёртиков терпеть не может, так он бесит его.       Его бесит всё в этом молодом враче: голос, такой глубокий и мягкий; низкий рост (Чанёль никогда не жалел, что звал его «полторашкой», ему без разницы, что он омега, всё равно он «полторашка»); его женственные руки. Чанёль думать о нём не может, из носа пар шпарит, и волосы по всему телу вздымаются. Такой маленький, хрупкий докторишка-омега, но как хорошенько он зарядил Паку по щеке за то, что он назвал его «истеричной сукой», так зарядил, что у Чанёля чуть челюсть не отнялась, и он ходил весь день, прикрывая алый след от чужой руки. Вроде ладонью ударил, но вроде кулаком. Маленьким таким кулачком, в котором лишь на взгляд ни грамма силы и, кажется, можно разомкнуть его одним только мизинцем.       Что только ни делал Чанёль, и что ни говорил ему, чтобы тот психанул и наконец опустил руки, не лечил его, потому что Ёль не хочет. Он не хочет продолжать быть преданным и чувствовать себя жалким альфой, знать, что любому омеге будет противно рядом с ним. Пусть он лучше умрёт от передозировки, чем его опять позорно бросит омега. Чанёль бросал оскорбления и унижал словами маленького доктора, не обдумывая, кричал обидные фразы, и у него был единственный вопрос, волнующий его грёбанные полтора года, за которые докторишка пытается вернуть его к нормальной жизни: зачем он терпит? Почему? Чанёль оскорблял его, пускал грязные слухи и чуть ли не проклинал. Однако, больше чем «дегенерат» и «психически больной человек с врожденным синдромом дауна» доктор не говорил ему. Паку даже как-то обидно было, что нет взаимности в словах. Он бы хотел, чтобы омега долго кричал на него, чтобы вены на висках выступили и лицо поалело от злости, чтобы он сжимал до хруста эти маленькие кулачки, был неуравновешен и пил успокоительные из-за него, чтобы в сердцах, на эмоциях, отказался от такого пациента, не тревожил его, а позже и вовсе умер бы от сердечного приступа из-за стресса. Разве терпел бы он всё это, лишь из-за клятвы Гиппократа? Бред всё это.       Из пелены воспоминаний Чанёля буквально вырвали пощёчиной. Омега всегда именно так приводил его в сознание. Тот чуть ли не подпрыгивает на кровати и не упускает мысли, что его щека вновь будет похожа на кусок мяса.       — Всё в порядке, — уверяет облегчённым тоном голоса маленький врач, и он садится напротив альфы, прячет взгляд в истории болезни пациента и быстро, как может только он, заполняет её, то и дело поправляя забавные очки на переносице, но спавшую на глаза светлую копну волос, рыжеватого цвета, всё же не убирает.       Как оказалось, омега уже успел осмотреть Пака и убедиться, что за последние тридцать шесть часов он не употреблял ничего близко относящегося к наркотическим веществам. Однако то, что вкалывают Чанёлю санитары, по приказу омеги, плохо отражается на его организме, и пока яростная пощёчина с воплями «Даже не думай подыхать здесь!» не появится на его щеке, он не очнётся.       Чанёль сводит брови на переносице и жмурится, стараясь привыкнуть к запаху и яркому свету; горящую от удара щёку он уже как родную принимает. Когда он открывает глаза, то видит самого ненавистного человека во всей своей жизни, причем это взаимно. На белом халате золотистый бейджик, толстым шрифтом чёткие буквы — гордое «Бён Бэкхён» ест глаза Чанёлю будто ядом. Он ненавидит Бэкхёна, его имя и всё, что связанно с ним, даже ручку, которую он держит в этой изящной руке, сжимая длинными тонкими, и он уверен, чересчур нежными пальцами.       — Что вылупился, лопоухий?       Омега-Бэкхён, кажется, уже пять минут наблюдает за тем, как Чанёль пялится на его руки, подробно изучая их и, должно быть, восхищаясь. Закатив глаза, Чанёль обиженно дует губы и отворачивается в противоположную сторону от омеги.       — Стена такая интересная? — Бэкхён отрывается от заполнения бумажек и устремляет всё свое внимание на альфу. Ему это не особо нравится, поэтому он обращается с омегой холодно, смотря глазами, полными безразличия.       — Тебя чем-то не устраивают мои уши?       — Не отвечай вопросом на вопрос, тем более таким глупым, — омега встает со стула и собирается уйти, но Чанёль отвечает и, кажется, зарождается ссора.       — Не указывай мне!       — Не ори на врача!       — Не ори на пациента! — Чанёль повышает глубокий бас. Он любого омегу бы заставил от такого голоса то ли кончать, то ли биться в судорогах от страха, но Бэкхёну всё равно. Для Бёна сладкая мечта, чтобы Чанёль был немым, но увы.       — Если ты мой пациент, это ещё не значит, что я должен тебе ноги целовать. Поэтому закрой ебальник и лежи тихо, или съебёшься в палату с бомжами и алкоголиками. Атмосфера наилучшая — вонь неимоверная!       Альфа ёрзает на кровати, фирменно хмуря брови и дуя губы, словно обиженный ребенок, смотря на Бэкхёна, у которого искры летят из глаз. Дабы успокоиться, Бён выходит из палаты. Это не так уж и просто — успокоиться, когда причиной раздражения стал Чанёль. Он выведет из себя любого, даже с виду безразличного психолога или психиатра, у которых нервная система и чувства будто вовсе отсутствуют, и они реагируют далеко не на всё.       — Да как он смеет вообще! — взрывается Чанёль спустя минуту, по-прежнему сверля взглядом дверь, за которой скрылся Бэкхён. Он ударяет кулаком по кровати. — У него манеры вообще есть?!       — Ты бы лучше себе этот вопрос задал, — Чанёль подпрыгивает на месте, когда в палате звучит ещё один голос, причём, сонный и заспанный. Он удивленно пялится на кровать в другом углу комнаты и с ужасом понимает, что в палате, кроме него, есть ещё пациент. Кто-то поворачивается на другой бок, и два одеяла, лежащие сверху, шевелятся. Он что, не дышал совсем?       — Эй… — дрожащим голосом зовет Чанёль и сглатывает, увлажняя пересохшее горло. — Вы живы?       — Нет, я мёртв. Где ты двигающихся и говорящих трупов видел?       Когда одеяла откидывают в сторону, Чанёль видит альфу. Вполне обычного альфу. Он небрежно зачёсывает белые волосы назад и трёт сонные глаза. Незнакомец принимает сидячее положение, и Чанёлю открывается смуглая кожа парня. Он продолжает большими зенками изучать человека в углу комнаты, забывая дышать, пока тот не начинает говорить.       — Чонин.       Альфа тянется и разминает затёкшие конечности. Давно он тут? Сколько он спал здесь, пока Чанёль лежал в отключке? И когда его будил Бэкхён своей пощёчиной, он тоже был тут? Внезапно ему становится стыдно. Он закусывает нижнюю губу, опустив голову, будто провинившийся щенок, когда Чонин вопросительно смотрит на него, ожидая услышать хоть что-то в ответ.       — А я…       — Чанёль, да? — его резко перебивают. Чонин удобней устраивается на кровати, изредка бросая краткий взгляд на него, запоминая и изучая бледную кожу и пересохшие губы, пустые глаза, внутри которых можно прочесть боль и мольбу. — Я многое о тебе знаю.       Чонин получает ошеломлённый взгляд от нового знакомого. Он теребит в руках край одеяла, не спуская взгляда с альфы и надеется, что тот снова поймёт его, и ему не придётся лишний раз напрягаться и говорить, он больно слаб.       — Я недавно тут, — пошагово начал Чонин, тщательно разъясняя всё. — Мне кажется, все в радиусе километра знают о ваших, мягко говоря, натянутых отношениях, — он встает с кровати с перевязанной ногой, и Чанёля внезапно начинает грызть мысль о том, почему относительно здоровый человек находится в одной палате с наркозависимым, Чанёлю больше подойдёт та палата, о которой говорил Бён, — с бомжами и алкоголиками, он из их компании, разве нет?       Чонин медленно идет к двери, почти не опираясь на больную ногу. Ходить он может, и то радует. И, внезапно остановившись около цели своего путешествия, говорит:       — Бён так трясется над тобой и не бросает, потому что верит в тебя, — достигнув двери и взявшись за ручку, он оборачивается и смотрит на Чанёля. — В отличие от тебя, он верит, что ты сильный и справишься, — альфа одаряет Чанёля слабой улыбкой и подмигивает, прежде чем выйти за дверь и оставить его наедине с собой и новыми мыслями, посетившими его разум.       А ведь действительно, Чанёль думал и предполагал разное, возможное и невозможное. И сейчас Пак глубоко задумывается над тем, действительно ли Чонин прав, и молодой доктор Бён верит в него, в его силу и выдержку, если же сам Чанёль выставляет себя полным дерьмом. Пак хорошенько напрягает мозги и не знает, что ему делать, как вести себя с Бэкхёном. Он так устал, его бесит Бэкхён, он не знает, что делать с ним и его чёртовой помощью.

***

      Чанёль учащённо дышит и ворочается, он сдавленно мычит от безысходности и кажется, что он медленно сходит с ума. Его мучают ознобы, холодный пот, ломота в костях. Чонин же мирно спит на своей кровати. Чанёль глубоко задумывается: Чонин будет спать, даже если настанет апокалипсис? Или война? Или война с апокалипсисом? Точно! Чонина разбудят только крики Бэкхёна, Чанёля же они взбесят до чёртиков. Внезапно вспомнив Бэкхёна, он со злости сжимает в кулаке простынь, злобно стиснув зубы, рычит то ли от мыслей об омеге, которого терпеть не может, то ли от ломки.       — Сука, — шипит сквозь зубы Пак когда вспоминает, как Бён указывает ему. Чанёль ненавидит, когда ему указывают, а омега совсем бесстрашный и не понимает этого, ему просто всё равно! Возмутительно!       Чанёль оказывается в нереальном ахуе, больше слов не подберёшь, ибо он обнаруживает лёгкую тяжесть на краю своей кровати и едва заметную тень. Чуть ли не подпрыгнув, он мгновенно принимает сидячее положение. Тут же боль как рукой сняло, изредка он хмурится от того, как неприятно ломит спину, будто каждый позвонок медленно вырывают.       В полной темноте Чанёль прищуривается, уставившись на безликую тень, внезапный голос звучит напротив, и он лишь изумленно хлопает ресницами, потому что голос кажется ему до рвотного рефлекса знакомым. Но что вы хотите от человека, который лежал себе спокойно и в последнюю минуту увидел перед собой что-то, наподобие призрака?       — Расслабься, лопоухий.       Тихо, будто бы боясь спугнуть ночной покой, произносят прямо перед Чанёлем. Он хмурится всё сильнее и чувствует знакомый запах. Запах свежей вишни и чего-то сладкого, Чанёль сравнивает этот запах с тортом. Торт с вишенкой, жаль только, что хозяин столь сладкого и манящего запаха — истеричный и капризный Бэкхён. Омега светит каким-то маленьким фонариком, неизвестно откуда взявшимся, прямо в глаза Чанёля, и тот жмурится от яркого света.       Бэкхён злобно фыркает, одаряя альфу недовольством, держит его за шею и сам поворачивает к фонарику.       — Открой же глаза!       Пак и слушать его не собирается.       — Больно надо, — он чуть ли не рычит, пытаясь выбраться и не понимает, то ли он настолько слаб, то ли Бён настолько силен. Бэкхён не в игры пришёл с Паком играть, поэтому, решая не сюсюкаться, нащупывает болевую точку на шее, несильно надавливая на неё, а Чанёль уже успел так испугаться, что распахивает свои и без того огромные глаза до ещё больше невероятных размеров.       Ему наплевать уже на всё, он перестает сопротивляться, когда Бэкхён, психанув и приняв действительность, берёт уже приготовленный для непослушного пациента шприц и, внимание, Чанёль чувствует иглу в той же несчастной руке. Последний сорванный с губ Чанёля вздох и он отключается, Бэкхён же облегчённо выдыхает, ликуя в душе и крича маты радости на всех языках мира.

***

      Утро Чанёля начинается не очень удачно, да что там, херовое утро. Он лежит, вновь привязанный и сквозь тонкую пелену сна, а может, снотворного, слышит, как врач Бён Бэкхён ставит очевидный диагноз — у Чанёля была ломка в слабой форме, но он ещё в силах сдержать легкую боль и от такого не будет метаться по всей палате, в муках наблюдая за галлюцинациями.       — Мелкому везёт, что его организм ещё достаточно силён, и чувствительной ломки не возникает, — обращается Бён к таким родным санитарам. Он мило улыбается, веря, что Чанёль может прийти в норму уже скоро, а Чанёль проклинает эту троицу. Двое крепких санитаров, готовых всегда пойти за Бэкхёном лишь по призыву и делать с ним всё, что истеричная душенька омеги пожелает.       Чанёль не был наркоманом с безумной зависимостью и даже за полгода, что он сидел на наркотиках, он, хоть и не всегда, но мог удержаться. Около года он сидел на таблетках, и уже потом вошёл во вкус и начал долбиться в вены. Ломки были, но, как ранее сказал Бэкхён, в слабой форме и легко проходили. Но тем не менее, ему будет сложно справиться. Он сможет, но придётся постараться, захотеть, в конце концов. Чанёль не хочет, это медленно губит его, а он сам не замечает. Он не считает, что его что-то удерживает тут. Родители? Родители… Да не нужен он им вовсе. С шестнадцатилетием они, облегчённо вздохнув, отправляют сына в другой город. Сеул. Столица, возможности, как ни как.       Если у Чанёля и есть друзья, то, благодаря университету, который он, естественно, забросил. И убедился тогда, что всем плевать. Многие знакомые, и так именуемые «друзья», знали его проблему и её причину, но после двух дней визитов с отговорками, Чанёль просто стал им не нужен. Он чётко отвечал «нет» на их безразличные просьбы. Вот и доверяй потом людям. С тобой общаются, смеются и только делают вид, что сопереживают, а в трудный период у всех появляется что-то поважнее, и никого не остается. И это к счастью. Чанёль думает, уж лучше пусть он так разочаруется в них, чем будет слепо доверять и любить абсолютно чужих людей, как родных.       И в последний момент помощь приходит совсем от незнакомых Чанёлю людей. Кто ему его сосед? Уже пожилой альфа, без омеги и с котом. Он только пугает юношу, смотрит он на него как-то странно и отслеживает каждый его шаг, в последнюю минуту сливая информацию врачу Бёну. Помешался на фильмах с агентами и секретными миссиями?       Теперь Бён. Кто он Ёлю, чтобы так яро трястись за него и его несчастную жизнь, не блещущую ничем хорошим? А может, Чонин прав; омега просто хороший, с прекрасной душой и внутренней красотой, он хочет помочь Чанёлю, он просто верит в него.       — Эй, помер что ли? — Бён щелкает пальцами перед глазами Пака. — Опять залип. Боюсь, это побочные действия от наркотиков. Заторможенность движения, неустойчивость внимания. Всё, конец близок, — омега наиграно вздыхает, едва сдерживая сарказм и чёрный юмор, и Чанёль, дергаясь, хмурится.       — Развяжи грёбанные узлы, — злостно дёргает одними только руками, на удивление, ноги свободны, но напрасную мысль о побеге всё же нужно оставить. Бён, сложив руки на груди, возмущённо смотрит на пациента и хмурится, пребывая в небольшом шоке от наглости.       — По-хорошему ты не хочешь, а по-плохому тебе не нравится, — Бэкхён склоняется над лицом альфы, будто бы местью выплевывая. — Тебе нравится быть привязанным? Отлично, — омега выпрямляется и, указывая санитарам на выход, не спеша, выходит следом. — Если ты захочешь в туалет, то… Ах, прости, у нас внезапно утки кончились. Не скучай.       С последней победно сказанной фразой Бэкхён скрывается за дверьми, ещё успев прокрутить на два раза ключи в скважине. До чего же стерва! Противная такая, без комплексов и уважения стерва.       — Да что он вообще думает о себе?!       Пак срывается и орёт на всю палату так, что находящихся в коридоре любопытство съедает: что же за пациент такой. А дверь просто напросто закрыта. Бэкхён стоит в нескольких метрах от палаты у кофейного аппарата, мирно попивая кофе, успевая мило улыбаться мимо проходящим врачам уже в возрасте и очаровательным молодым интернам. А Чанёль там, в палате, совершенно один, возмущённый и злой. Кто знал, что если вывести маленького врача из себя, он раскроет такую суровую и беспощадную, но не менее очаровательную и прекрасную натуру.

***

      Следующие четыре часа Бэкхён лениво слушает крики и маты, некоторые из которых он до этого даже не знал.       — Йаа, угомонись же! — Бэкхён подлетает с диванчика прямо перед дверью палаты с лежащим внутри Чанёлем, и бьёт ладонью по двери. По ту стороны двери Чанёль и с места не двинулся, он всё так же привязан к кровати, только теперь он рычит и тяжело дышит от злости, снова собирая все силы и пытаясь вытащить руки, параллельно позоря Бёна такими словами, что мимо проходившие, уже пожилые, омеги, из тех отчаянных домохозяек с детьми на руках и зависимостью от своего альфы, смотрят на него осуждающе и будто бы не желая дышать его воздухом, уходят, всё еще качая головой и поражаясь нынешней молодежью.       Бэкхён аккуратно ударяет кулаком по двери, прижимаясь к ней и начиная говорить, чтобы только Чанёлю было слышно.       — Повторяю ещё, мать его, в сотый раз. Тебе и твоей тупой башке, заткнись и лежи смирно, пока у тебя во рту не оказался кляп.       — Потом у тебя во рту окажется мой член, — фыркает под нос альфа, но всемогущий Бэкхён слышит и проклинает Пака, при этом яростно стучит ладошками по двери.       Как же хочется ворваться и треснуть, хорошенько так вмазать, чтобы разбить этому некультурному альфе, как минимум, нос. Как он может так говорить? Он что, всегда так с омегами общался? Или же никогда не общался.       Чанёль выдыхается, должно быть, после тысячной попытки освободиться. Мало того, что ткань натёрла его запястья, так из-за его испытания — разорвать её, он усугубил ситуацию до кровавых ранок на запястьях. Он психует и то, как он рычит, слышится Бёну.       — Обещаю, я тебя в кабинете главного врача натяну! Прямо на столе!       Бэкхён замучено выдыхает и, махнув рукой, отдаляется от палаты. Не в первый раз уже Чанёль говорит о нём такое, и хуже было, но в этот раз Бэкхёну не то чтобы не всё равно, он просто начинает чувствовать себя странно, когда тот клянётся, что превратит его рабочие дни в сущий ад и разорвет к чертям его задницу, пачкая кровью стол главного врача, как он пообещал. Омега шлёт его на большое и продолговатое — нахуй. Ему не очень-то приятно слушать бредни о том, что он уродливый и даёт каждому. Может на что-то Бэкхён и забил, но это не значит, что ему не обидно и он не ломается. А то, с какими эмоциями и уверенностью говорил Пак, ставило Бёна в неловкость. Он ведь больной наркоман, что ему стоит сделать с каким-то вшивым омежкой.       — Нужно быть аккуратней с этим лопоухим, — не упускает мысли Бэкхён, выпивая четвёртый стаканчик кофе за час. Либо Чанёль в конец ёбнулся, либо это Бэк стал трусливее. Но всё равно настораживает себя и решает следить за младшим. Наймёт санитаров в охрану, посадит его за изнасилование, в конце концов.       Слишком Бэкхён загоняется, но зато его зад будет в безопасности.