Подари мне счастье

      — Он просто недотраханный, вот и бесится, — уверял себя Чанёль, то и дело поглядывая на Чонина в поисках поддержки. — Нет, ну скажи, что я не прав!       Закатив глаза, альфа лениво смотрит на Чанёля и убирает книгу. За это время они действительно стали неплохими друзьями, начали много общаться, но Чонина всё же раздражает, когда Чанёль только и делает, что жалуется на Бэкхёна. Вечно ищет поддержку и сострадание в друге, а Чонин искренне признаётся, что видит в них неплохую парочку, даже очень страстную. Чанёль и возмутиться не успел, когда его внимание уже было устремлено на взъерошенного омегу перед ним.       — Пак Чанёль! — вытягивает палец Бён, указывая прямиком на Чанёля.       — Нет, Конфуций, — Чанёль как-то высокомерно закатывает глаза на пару с Чонином. Чанёль делает это из-за Бэкхёна, а Чонин из-за Чанёля. Такая вот цепочка.       — Скажи, у тебя зубы болят? — молодой врач медленно подходит к Паку, запыхавшись, дышит глубоко, а когда Чанёль в непонимании отрицательно качает головой, Бэкхён поднимает над ним руку, будто бы собираясь ударить. — Тогда какого ты хочешь, чтобы я выбил тебе их?!       Разозлившись, Чанёль едва не подпрыгивает на кровати. Бэкхён задирает голову из-за их разницы в росте и притихает, потому что предыдущее такое поведение Чанёля увенчалось тем, что он в ярости съебался из больницы. Бэкхёну никогда не нравились эти коллизии с Чанёлем.        — Что тебе до конченного нарика вроде меня?! — Чанёль продолжает смотреть на Бёна будто бы дожидаясь ответа, но совсем не хочет слышать что-то от него. — Хватит лечить меня или возлагать надежду. Я — не хочу!       Резкая пощечина успокаивает Чанёля, и он точно знает — его щека сейчас багровая и, скорее всего, обзавелась новым следом от изящной ладони.        — В этом твоя проблема! Ты ничего не хочешь, от этого жизнь лучше не станет! — Бэкхён кричит, не думая и сжимает кулаки, стараясь не достигнуть апогея ярости и ненависти к этому человеку, но уже поздно. Чонин в это время задумчиво трёт подбородок, смотря то на Чанёля, то на Бэкхёна с умным выражением лица, в то время как они пускают молнии друг в друга. Чонин взмахивает рукой с заключением своих мыслей.       — А вы неплохо смотритесь вместе.       Оба вскидывают брови, пуская молнии уже в Чонина. Чанёль молча проклинал друга, мысленно подбирая маты, которые обрушатся на него наедине. Бэкхён, как самый истеричный и нескромный врач, взрывается и кричит на Чонина. Ему все равно, что он врач, а Чонин — пациент. Ким младше Бёна, и ему не приходится потакать ему и строить милого и заботливого, как перед пожилыми пациентами.       — Мистер Ким, что за намёки такие?!       Чанёль закатывает глаза от криков омеги. В отличие от него, он уже остыл. Как можно долго злиться на эту маленькую милую стервочку? Он проявляет строгую заботу и ставит жизнь и будущее Чанёля на первое место. Ёль мало того, что не благодарен ему, так ещё и покрывает врача грязью, он ведь заслужил благодарности, а совсем не этого.       Бён такой маленький, настоящий омега по всем параметрам: его женственные руки, хрупкие плечи, на которые легла такая тяжёлая ноша — лечить пациента от злостной зависимости, которая затягивает молодого, красивого и умного альфу на дно порочности. И если бы у Чанёля была хоть какая-то цель или мотивация, было бы для чего лечиться, и, если бы он хотел, Бэкхёну было бы намного легче. Он добровольно роет себе место на кладбище, когда не соблюдает дозу и пичкает себя таблетками до галлюцинаций и потери рассудка. Бён не раз спасал жалкую душеньку Пака от костлявых лап, откачивал его, прокапывал, промывал желудок в итоге. Но разве это останавливало Чанёля? Или хотя бы пугало? Он только жалел, что его не хватило до смертельной дозы.       Бэкхён — хороший омега: ответственный, заботливый и божественно милый, но, кажется, становится всё более агрессивным из-за амбивалентности Чанёля к нему. От неоднозначного поведения он задает себе все больше вопросов, ищет поводы и мотивы, стараясь исправить ситуацию. Лишь бы Чанёль был доволен, лишь бы успокоился и не злился, не думал вновь о дурных препаратах, задумался, каким он может быть. Наконец, чтобы вспомнил, что где-то ждет его омега, готовый провести с ним всю жизнь, которому не важно, какой он или каким был.       — Знаете, вот вы неплохо смотритесь, — в заключение говорит Бэкхён, указывая на Чанёля, потом на Чонина; его щеки всё же алые от ярости, он тяжело дышит и топчется на месте, часто кивая и подтверждая любые свои слова, в то время как глаза его заполняются влагой, и Чанёль внимательно смотрит на него, чувствуя обиду в его глазах.       — Вы как парочка из сопливого романтического фильма, но не вплетайте меня в ваши любовные игры, — он вновь указывает пальцем на Чанёля, поворачиваясь к нему. — Чтобы сегодня был у психотерапевта.       Перед выходом из палаты Бён смотрит на Чанёля по-другому. Раньше, он не видел врача таким. То ли его на удивление спокойное отношение к этим двум виновато, то ли его взгляд, каким он не был ранее. На лице Бэкхёна всегда была улыбка, широкая, ослепительная и пронзительная. Он смеялся. Смеялся, несмотря на то, что Чанёль позволял. То, что он говорил обидело бы любого омегу и затронуло бы за живое, ему и самому противно за то, что он говорил. И только когда Бэкхён перестал терпеть и принял слова Чанёля о лечении во внимание, сдавшись, он начал ценить заботу этого омеги. Ведь по сути, никто и никогда не заботился о нём так сильно, никто никогда не дорожил его жизнью и не боролся так яро.       И Чанёль снова убеждается в правоте фразы «И только когда потеряешь, начинаешь ценить».       Чанёль и сам не понимает, что плохого Бён ему сделал, только хорошее, но он почему-то ненавидит его и чувствует взаимность. Хоть врач и чувствует отвращение к нему, он не опускает руки и продолжает лечить, хочет Пак этого или нет; Бэкхён хочет, чтобы Чанёль был здоров, чтобы он был счастлив. А Чанёль и вовсе забыл, что значит счастье после разрыва с самым ужасным омегой, испортившим его жизнь.       Если спросить Чанёля об омеге, он с уверенностью заявит: Бён — не очень вежливый малый. И Чанёль не раз видел, как тот, сорвавшись, может накричать на пациента и коллег выше его по должности. Как он остаётся на рабочем месте — загадка. Может быть врачи постарше видят в нём потенциал; он очень хороший доктор и просто так не сдаётся, просто с отличительной особенностью и взрывным характером. Некоторых людей Бён ненавидит, Чанёля, например. Нет, у Бэкхёна нет мизантропии или прочей фигни типа ксенофобии, охлофобии. Его бесят люди, но он не мизантроп, просто некоторые, Чанёль, например, как-то иначе влияют на него, не слушаются, и это выводит из себя. Но что с ним сделал Чанёль, даже Бёну неизвестно. Он, конечно, бесится, если слишком нахальные пациенты грубят ему или отказываются от лечения, он машинально хочет их убить, но пользуется правилом: не хочешь — сдохни.       Он предупреждает о приближающейся кончине раз, потом два, а потом и вовсе пугает ужасающими присказками о смерти в конвульсиях и катаниях по полу солдатиком. Но за жизнь Чанёля просто нужно бороться. Он слишком молод, чтобы умереть от наркотиков, причём с такой причиной — из-за омеги, поправочка, шлюхи. Он смеётся и развлекается, должно быть, не с одним, а Чанёль губит себя, стараясь свалить с этого грёбанного мира, в котором, по его мнению, столько боли, что она достанется каждому и даже самым счастливым.       В голове альфы появляются мысли, подобные аннигиляции, и он старается всеми способами воплотить её в реальность. Чанёль думал, что нашёл ангела, который своим внезапным появлением осветил его серую жизнь и повторяющиеся один за одним будни. Так хорошо ему было обнимать это маленькое создание и целовать в макушку или лобик, Чанёль считал, что он принадлежит ему, ведь так ему нравился запах омеги — запах топлёного молока. Чанёль ненавидел молоко, тем более топлёное, но запах любимого мог вдыхать часами, да что там часами, сутками. Сам же Чанёль пах крепким чёрным кофе, многие омеги от столь сильного и сурового запаха чуть ли не текли, мечтая оказаться за этими сильными плечами. А сейчас и запах его наполовину пропал и не настолько прекрасен, как раньше. Он есть, но очень слабый и почувствовать его может как минимум его истинный. Но не так волновал Чанёля его собственный запах, как запах Бэкхёна. От него пахнет очень и очень сладко, а перебивали яркую сладость лёгкие нотки вишни, так Чанёль и определил его запах — большой сладкий торт, с вишенкой сверху. За торт выйдет его внешность и внутренний мир, а характер — это вишенка в самом эпицентре.

***

      Следующий час Чанёль проводит в коридоре около широко распахнутого окна. На улице немного мрачно, но Паку эта обстановка кажется как не зря кстати. Напряжённо сжимая сигарету между пальцев, он переминается с ноги на ногу и благодарит всех богов за то, что в коридоре никого, когда он хочет побыть один. Это и не удивительно, что коридор пустовал, ведь он ведёт прямиком в морг, а, благодаря похвальной работе лучших врачей Сеула этой больницы, туда мало кто попадает. Вообще, Чанёль не очень любил курить, раньше он делал это чаще.       И вот опять вспоминает, как после бессонной ночи, лежа с омегой и смотря в мрачную атмосферу за окном, в кровати, в освежающую рань, он не выпускал сигарету изо рта и хмурился от запаха, но делал глубокие затяжки снова и снова. Омега докуривал за него, после втыкал окурок в уже переполненную пепельницу и целовал Чанёля. На губах горьковатый привкус от табачного дыма у обоих, их запахи дополняли друг друга, смешиваясь во время прикосновения горячих тел, и образовывали прекрасную комбинацию.       Горячий чёрный кофе и мягкое по вкусу топлёное молоко, которое, должно бы остудить кофе, но сам же становится не менее горячим, окутываясь страстными объятьями. Эта идиллия была невероятна, не описать, как Чанёль был предан омеге, а теперь корит себя за доверчивость и наивность. Хорошее не вечно.       В их отношениях не было много слов, и, что самое главное и странное, он не очень много знал о любовнике, да и встречаться не предлагал. Просто однажды, проснувшись после клуба, он оказался в постели не один. Из-под одеяла вылезала только лохматая макушка, чёлка закрывала большие глаза, а холодный носик утыкался в горячее плечо в поисках тепла. Тогда эти глаза отпечатались в памяти Чанёля, и он вспоминал лишь очертания идеального образа. Он помнил пухлые губы и маленький рост омежки, но ни имени, ни адреса не имел, а ушёл он так же незаметно и таинственно, как и появился в доме альфы.       Кёнсу… Чанёль действительно усердно искал и нашёл. Он добился омегу, следующие пять месяцев наслаждаясь раем в его глазах. Сказать, что Чанёль не был помешан на Кёнсу — не сказать ничего. Он будто овладел его разумом, загипнотизировал в каком-то смысле, заставил быть покорным и слепым, даже не замечая часто шлюховидную внешность и едва заметные слабые засосы, появляющиеся на его шее. И принадлежали они отнюдь не Чанёлю. Он ненавидит себя за это — за то, что не может насильно выкинуть эти моменты из своей жизни и Кёнсу, будто бы его и не было, будто бы он совсем не менял его жизнь и взгляд на мир.       Чанёль никогда не в настоящем. Он вечно копается в прошлом или заглядывает в будущее, где думает о смерти; просто спокойно побыть в настоящем — такая редкость. Омега что-то дал Чанёлю, что-то стоящее и ценное, но он и сам не понимает. Он влюбил Чанёля в себя, когда тот впервые взглянул на него своими круглыми, наивными глазами. Использовать — самое низкое, на что способен омега по отношению к альфе. У большинства альф любовь мощнее и больше, чем у некоторых омег. Они защитники того, кого полюбили всем сердцем, и остаются до последнего, ублажая и стараясь преподнести наилучшее для своего омеги, пускай это будет и невозможным. Какой альфа будет терпеть, когда его нагло используют. По мнению Чанёля, сейчас и омег не осталось. Наблюдая за жизнью и событиями вокруг, он вновь и вновь убеждается в том, что все омеги — лжецы, наживающиеся на состоянии и хорошей жизни рядом с альфой, без любви.       А Чанёлю нужна любовь. Глупые сообщения от любимого с заботой, с банальными вопросами: поел ли, хорошо ли добрался до работы, со смайликами и сердечками. Чанёль — нежный и романтик. Если любовь, то обязательно цветы и конфеты, мягкие поцелуи в шею по утрам и, конечно же, утренний секс. Чанёль никогда не оставит своего омегу без внимания в сексуальном плане или в бытовом. Он мастер на все руки. Если нужно прибить — прибьёт. Нужно купить — купит. Нужно наказать своего маленького паршивца за проказы и плохое поведение — накажет, грубо дёргая за волосы и вырывая из груди громкие стоны, едва не перерастающие в крик, но если это будет в ванной — обязательно нарисует на запотевшем зеркале сердечко, где будут видны только их лица, поцелует изгиб на спине и каждый выпирающий из-под кожи позвонок, мягко улыбаясь и не переставая жестко вбиваться в маленькое, в отличие от Чанёля, тело под ним. И он не понимает, чем омеги недовольны и вечно истерят. Что им не нравится? Если бы Чанёль был омегой, он бы был самым счастливым с любым альфой, подобному самому себе. Можно бесконечно задумываться над глупой натурой омег: истеричные стервы, капризные и глупые; вечно что-то не так… Как бы альфа ни старался, они найдут причину, и на бедного парня посыпется непередаваемое количество мата. А с таким ещё как-то всю жизнь прожить надо, но точно не Чанёлю. Он не ставит в планы доживать до следующего своего дня рождения, оно ему надо?       Он и не удивляется и не вздрагивает, когда в нескольких метрах от него, сложив руки на груди, стоит Бэкхён — единственный и неповторимый. Чанёль укутан в воспоминания и рассуждения о своей природе.       — Почему ты куришь? Хочешь, чтобы у тебя всё усложнилось, и ты сдох? Тебе вообще строгий присмотр нужен, — хмурясь, тараторит Бён, а Чанёль вновь ощущает эту тёплую строгую заботу и хочет ответить мягче, поблагодарить, но гордость.       — Тебе ли судить меня?       Сигарету он тушит о подоконник со стороны улицы, выкидывая в окно. Выдохнув последний дым, ядом обжигающий язык и глотку, он закрывает окно, но снова ловит на себе строгий взгляд врача.       — Мне тебя не судить, но за жизнь твою я по-прежнему борюсь. Ты ещё будешь счастлив и совершенно здоров, если вылечишься.       — Зачем? — устало Чанёль садится на металлический стул, закрывает глаза и откидывается на спину. Да, может быть, Бёну и удалось держать его в ежовых рукавицах так, что он уже около месяца ничего не употреблял, но только потому, что находится в больнице и под строгим контролем. Бэкхён впервые закуривает на глазах Чанёля, садясь рядом.       — Должен признать, ты эпатировал меня, — альфа не сводит взгляда с курящего Бёна, который выдыхал дым кольцами или грациозными фигурами, и это заставляло Чанёля искренне залипать.       Когда омега усмехается и не докуривает чуть меньше половины, он тушит вредоносный бумажный цилиндр, устремляя свой взгляд на Пака.       — Чанёль, я понимаю, что за несколько месяцев ты не избавишься от этого, но ты уже около двух месяцев ничего не употреблял. Сила воли у тебя есть, почему ты не хочешь лечиться?       — Зачем?       Чанёль, всё это время не сводящий взгляда с Бёна, смотрит на него с непониманием и жалостностью в глазах.       — И что будет? Что-то изменится? — он опускает взгляд на бледные руки, почти утерявшие здоровый вид кожи, вены сеточкой обводят руку, и ему вспоминается игла и боль. Он с грустью усмехается. — Почти два года прошло, как ты лечишь меня, а всем плевать, значит, у меня никого нет.       — Не утрируй. Неужели сильного, уверенного в себе альфу могла сломить жалкая омега?       Чанёль пожимает плечами.       — Я любил его, как не любил никогда.       — Это было влечение, — Бён закатывает глаза, говорит стойко и уверенно. — Прекрати вспоминать его, тебе от этого лучше не станет. Живи, живи ради себя, ради своего истинного, — Бэкхён находит руку Чанёля и накрывает её своей, заставляя того поднять взгляд, полный изумления. — Забудь его.       Чанёлю даже становится как-то странно, неловко быть с Бёном вот так близко. Спокойно, но неловко. Он краснеет до ушей, сам не зная причину, и сглатывает, освобождая прохладную руку от маленькой тёплой ладони.       Бэкхён и сам не понимает, что было сейчас между ним и Паком. Они всегда грызлись, как два кота во время брачного периода, и никогда не могли представить, что могут разговаривать друг с другом, не подкалывая и не унижая. На протяжении двух лет между ними был нескончаемый сарказм и чёрный юмор, их конфликты едва до драк не доходили. Но тогда у Чанёля точно бы была расцарапана щека, ибо обычной пощечиной он бы не отделался.       Когда из руки Бэкхёна ускользает холодная и чуть жесткая рука альфы, он выходит из собственных мыслей, видя Чанёля на другом конце коридора. И, будь он проклят, он не знает что на него нашло. Можно сказать, что это было не по его желанию? Само…       — Слышь, — он встает со стула и смотрит на развернувшегося Чанёля с пару секунд, засовывая вспотевшие от волнения руки в карманы и снова вынимая их, будто бы не решаясь сказать, но его язык все же нужно завязать, или оторвать вовсе. — Ты мне нравишься.       У Бэкхёна реальность яркими огнями в глазах, и в ладони иголки втыкают, а Чанёль смотрит на него, будто бы призрака увидел, или как будто тот на непонятном ему языке говорил. Зачем он сделал это, и что его сподвигло вообще?       Если бы можно было, Бэкхён прямо сейчас резко бы проснулся, успокаивая себя тем, что это был сон, и никакого Чанёля он перед собой не видит. Его сердце бьётся со скоростью света, ударяясь о рёбра и доставляя мелкую дрожь. Неужели Бэкхён разобрался в своих чувствах к Ёлю и эти чувства… совсем не ненавистны, а с точностью наоборот.       — Я тебе что? — отзывается Чанёль и лупит без того огромные глаза, осматриваясь, будто бы Бэкхён не ему говорил.       Бён глотает ком в горле, прежде чем опуститься на стул, приказывая Чанёлю сесть рядом с ним. Их ожидает необычный для обоих разговор.