Подари мне счастье

      Чанёль разлепляет сонные глаза, тут же закрывая их. Сложно проснуться, когда полночи не спишь, ожидая своей очереди и рейса, а под утро спишь, сидя около получаса.       Он смотрит в иллюминатор и ярко улыбается, смотря на густые плотные облака. Наверное, со стороны он выглядит глупо. Смех без причины — признак дурачины. Смех без причины — признак счастья. Чанёль не может сравнить то, что чувствует сейчас, то, что несравненно ни с чем. Настолько его сердце полно теплом, обжигающим его, что он на пару минут дышать прекращает и смотрит на густое небо, глупо улыбаясь. Он уже представляет, что ожидает его, когда он приедет, он не предупредил Бэкхёна о своём приезде, хотел сделать сюрприз.       Прошло полтора года, с тех пор как Ёль, собравшись духом и долго-долго запасаясь терпением и силой, как физической так и психологической, отдался в руки лучших и опытных врачей Пучхона. Он почему-то решил лечиться на родине Бёна, так он будет сердцем чувствовать частичку него и успокаивать себя во время мучений, через которые ему пришлось пройти. Бэкхён пытался отговорить его и остаться в Сеуле, ведь так они могли бы видеться, редко, но всё же.       Чанёль не верит, что ему достался этот омега - тот, кто заставляет его губы непроизвольно расплываться в улыбке, причём глупой и неуместной. Он счастье Чанёля, такой идеальный Бэкхён, идеальный и прекрасный во всём, даже если бы у него были минусы (которых нет), они бы автоматически превратились в плюсы.       Он безумно скучал, скучал так яро, что выл от боли. Не быть рядом с Бэкхёном, не слышать его голоса, не иметь возможности получить от него единственное лишь сообщение, слово, касание, убивало его. Между ними не было связи, совсем, он не мог написать или позвонить ему, а когда звонил, тот был вне зоны. Как его мальчик там, всё ли в порядке, как здоровье, не перенапрягается ли…       Бэкхён никогда не знал меры в работе, он никогда не соблюдал её, и если работал, то отдавался полностью. Чанёль мог хоть как-то повлиять на то, чтобы он ушёл с работы вовремя, чтобы за день у него был хотя бы один перерыв, но без него он за этим вовсе не следит. Ёль уверен, Бэк не следит ни за своим питанием, ни за сном, ни за здоровьем.       Ничего, вот приедет и откормит своего хрупкого омежку, он уверен, рёбра и позвоночник Бэкхёна через кожу, словно через полупрозрачный материал видно.       И наконец, вот она — сквозь тонкую простыню облаков долгожданная посадочная полоса. Чанёль только её и ждал, наблюдая в иллюминатор весь полёт. Он единственный среди сонных и измотавшихся лиц людей, почти не открывающих глаз, готов подпрыгивать в кресле, кричать задорное «Ура!» во все тридцать два, с улыбкой от уха до уха, и хлопать в ладоши.       Наконец, он увидит Бэкхёна, наконец, почти невесомо, будто боясь прикоснуться, коснётся его руки, он будет прикован глубокими тёмными глазами омеги и, переплетая губы, оба заплачут, говоря о том, как сильно им не хватало друг друга и как мучительно время было для них.       Он выходит из самолёта, как победитель, он смог, он здоров, и как хорошо он чувствует себя сейчас, даже больше, чем хорошо. Он человек, полноценный, здоровый человек, без каких-либо зависимостей. Ёль даже перестал пить и курить, в принципе, он не пил почти, всю его жить занимали наркотики, слабые и сильные, но он хотел стать идеальным.       Когда Чанёль был избавлен от сильных наркотиков, медленно убивающих его, ему было лучше, благодаря Бэкхёну, конечно. Не взяв в счёт многочисленные нервные срывы Ёля, бессонницу и ломки. Всё это, конечно, нанесло урон его психике, но он держался, как мог. Он старался терпеть ради Бэкхёна, не хотел оказаться совсем законченным слабаком перед ним, поэтому он терпел всё, что предлагал Бён, но на полное лечение сил не мог найти.       Чанёль ужасно волнуется, волнуется, что Бэкхён мог забыть и разлюбить. Ёль не был рядом с ним, и любовь могла просто развеяться, Чанёль местами чувствует себя эгоистом, думая о Бёне такое. Ведь для него любовь — это всё, и ему не важно сколько километров их разделяет. Расстояние может оцениваться в сто сантиметров и сто километров, для Бэкхёна чувства на любом расстоянии искренни, это лишь проверка, испытание.       Расстояние — тема печальная. Расстояние является разрушающим для многих, люди влюбляются в души и слова, сказанные друг другу, не имея возможности прикоснуться, это бывает смертельно. Люди слабы, Чанёль слаб, ему было сложно справиться с тоской и одиночеством, но он старался хотя бы притворяться сильным ради Бэкхёна. Он обещал себе вернуться и посвятить ему себя всецело, любить его до тяжелой боли в сердце.       Бён не поднимал трубку, не прочитывал сообщения, которые Чанёль отправлял ему, стоило выйти из самолёта и доехать до города. Хвала небесам, он не переехал, и Ёль спокойно направляется на такси к старому адресу, он не сдаётся и пока едет к месту назначения, как минимум шестьдесят раз набирает его номер, оставляет около ста сообщений, письменных и голосовых.       Чанёль начинает волноваться. Действительно много чего могло произойти за полтора года, это довольно значимый срок для того, чтобы случилось что-то серьезное. Чанёль почему-то сразу думает о смерти его мальчика, но с силой влепляет пощёчину сам себе, да так, что таксист странно косится на него.       Ёль просит остановить машину в паре остановок от дома Бёна, он быстро, как только это возможно, забирает из багажника единственную сумку и кидает деньги таксисту, не ожидая сдачи, бежит, что есть сил. В боку уже острой болью колит и сердце стучит и покалывает, а Чанёль не останавливается, умудряясь тащить на своём плече сумку наперевес.       Запыхавшийся Чанёль упирается ладонями в колени и кашляет, держась за ребро и бок. Тяжело дышать, тело ломит и голова пока здраво не соображает и кружится. Всё-таки Чанёль не восстановился полностью физически. Он не дышит, когда оказывается перед дверью Бэкхёна. Ничего не изменилось, на его взгляд. Ни город, ни люди, встретившиеся ему, ни даже квартиры. Интересно, изменился ли Бэкхён?       Он пытается дышать, чтобы не умереть от отсутствия кислорода, и чтобы их с Бэкхёном встреча не началась с больницы и волшебных лещей. Он нажимает на звонок, и когда тот звенит, Чанёль вздрагивает, быстро схватившись за сумку и понимая, что хочет свалить, потому что боится, а чего боится — вовсе не знает. Но он стоит как вкопанный, не дышит и не моргает, а из дверной скважины исходит глухой щелчок, что оповещает об открытии. Дверь открывается и первое, что видит альфа это взъерошенная голова омеги. Волосы чёрные, как смоль, и выглядят очень мягкими, призывая коснуться их.        Чанёль не верит, это действительно он, Бэкхён, прямо перед ним, спустя полтора года, никакого общения и ни одной фотки, слова, он перед ним, ни капли не изменившийся, не взяв в счёт волосы.       Чанёль улыбается от забавной реакции Бэкхёна. Заметно, он совсем не ожидал увидеть его здесь, и сейчас пребывает в немом шоке, даже спустя пять минут, хлопает ртом как рыба, пытаясь подобрать слова, но ничего не выходит, и он теряется, быстро моргая, спустя время, и наконец начиная дышать.       — Бэкхён-а, — ласково зовёт Чанёль, делая небольшой шаг вперёд, дабы обнять, но осекается, когда позади омеги видит движение.       Это альфа и ребёнок. Альфа широко улыбается от смеха ребёнка, подхватывает его с пола и переводит взгляд на Чанёля, стоящего в дверях. Кажется, здесь двум взрослым действительно непонятно происходящее. Ёль не отрывает взгляда от того, как ребёнок молча наблюдает за взрослыми, умещая голову на плече отца и пряча в его футболке половину своего лица.       У Ёля взгляд полный непонимания, поэтому он устремляет его на омегу в поисках поддержки и объяснения, но незнакомый альфа делает это первым и обращается к Бэкхёну, не сводя с него взгляд так же, как и Чанёль.       — Бэкхён, — мужчина придерживает ребёнка и подходит, смотря из-за его плеча, — кто это?       — Мой… старый знакомый, он был моим пациентом около двух лет назад, поблагодарить пришёл, — он смотрит на Чанёля, у которого речь отнялась и он даже возразить или тихо спросить ничего не может, а лишь, будто пребывая в трансе, безэмоционально хлопает глазами, в которых с каждой напрягающей секундой становится всё больше влажности.       Бэкхён выводит его в подъезд и закрывает дверь, избегая лишних вопросов от мужа. Спускаясь к парадной двери, они останавливаются на улице. Он садится на скамейку и приглашает Чанёля рядом с собой, он смотрит на детей и их родителей на игровой площадке, чуть щурясь от яркого солнца, а Чанёль ни на палящее солнце, ни на людей внимания не обращает, словно потеряв связь с реальностью, пока Бэкхён чуть трясёт его за руку, заставляя устремить взгляд на нем. Он часто моргает от влажности, мешающей ему разглядеть Бёна.       — Ты, наверное, сам всё понял, скорее всего, — Бэкхён вздыхает, подняв глаза к небу. Он даже не знает, с чего начать и как помягче преподнести всё происходящее. Врать бесполезно, да и смысла нет делать это сейчас. Он говорит напряженно, внимательно наблюдая за Чанёлем и невероятно волнуясь. Зная его наизусть, что может произойти, скорее у Бэкхёна первого случится сердечный приступ, и он так и не успеет объяснить всё.       — Этот альфа — мой муж, уже чуть больше пяти лет.       — Сколько? — глаза Чанёля округлились. Даже омега поднял голову, удивлённо смотря на Ёля, который наконец заговорил. — Я был с тобой не пять лет назад, Бэкхён.       Чанёль смотрит на Бёна осуждающе и строго, тот никогда не видел такого озлобленного и пугающего взгляда альфы, от которого ему стыдно и страшно становится. Он опускает голову и выглядит, как провинившийся щенок, но пощады в глазах Чанёля так и не получает.       — Я изменял ему с тобой, пока он уезжал в командировки из-за работы. Помнишь, я пригласил тебя к себе в первый раз? Тогда он уезжал лишь на пару дней, а через неделю уехал из города на долгое время, — он старается опустить голову еще ниже, насколько это возможно. — Он приехал сразу после твоего отъезда.       — Это ваш ребёнок?       Бэкхён неуверенно, но больше со страхом кивает, так и не решаясь поднять голову.       — Может, ты так усердно пытался заставить меня лечиться вовсе не из-за того, чтобы я был здоров, а потому что твой муж мог всё узнать?       — Не говори ерунды, ты мой пациент и именно твоя жизнь значит для меня многое.       — Пациент, — осекается Ёль, — я сомневаюсь.       Он проводит ладонями по лицу, сжимая в кулаках волосы, рычит.       — Бэкхён, боль — это ты, — он не замечает влажные и испуганные глаза омеги, когда закрывает лицо ладонями. Им снова воспользовались, и кто? Бэкхён. — Как?       — Ёлли, — он медленно придвигается и не чувствует сопротивление от него, поэтому умещает ладонь на его спине, — ты меня видеть и знать не хочешь, я знаю, но ты должен простить меня, — он всё ещё неуверенно, успокаивающе гладит его по спине, пока тот не видит его, крепко прижимая ладони к лицу.       — Ты был и остаешься для меня всем, ты понимаешь?       — У тебя будет всё, но не будет меня.       — И мне будет невыносимо плохо.       Бэкхён вздыхает. Он в растерянности, и представить не может, что сказать теперь. Он обещал Чанёлю любить его всегда, заботиться о нём всегда, он обещал ему, что у них будет большая и крепкая семья если он вылечится, и он обманул, ему стыдно.       — Зачем ты отправил меня на лечение? — едва не плачет Пак, ему сложно сдержать слёзы, которые собираются капельками в уголках глаз. Он часто моргает. — Я вылечился, чтобы ты потом убил меня?       Бэкхён молчит и роняет слёзы, глядя на которые Чанёлю ещё больше хочется обнажить эмоции, но он должен быть сильным. Ёль встаёт со скамейки и опускает голову.       — Знаешь, Бэкхён-а, ты научил меня ценить каждую минуту жизни, даже если эта минута приносит страдания, — он берёт сумку, собираясь уходить и стоя к Бэкхёну спиной, а прикрыв глаза, ощущает неприятное жжение и мокрые дорожки на щеках. — Запомни, что нельзя приносить боль человеку, когда он готов ради тебя на невозможное.       Чанёль уходит, с каждой минутой отдаляясь от Бёна, который безэмоционально пускает немые слёзы по щекам, не в силах остановить или кинуть издалека робкое «Прости», словно немой, чувствует боль за то, как посмел себе предать Чанёля и как предал самого себя. Он любил его, любил и любит, сильнее чем своего мужа, но он смиряется с реальностью. Что такое любовь? И что она значит для Чанёля и Бэкхёна в отдельности?       «Я тебя люблю», — люди слишком часто неосторожно бросаются такими словами, не задумываясь об их истинном значении. Ведь настоящая любовь встречается редко. Зачастую её путают с привязанностью, страстью или просто влечением. Любовь — это нечто большее. В отличие от других чувств, она не проходит, а стабильно ускоряется в сердце. Любовь ощущается во всём и всегда даёт знать о себе, а для некоторых может развеять даже самый пасмурный день, залечить самые тяжёлые раны и болезни. Любовь это не то, чем бросаются некоторые при первой встрече.       Чанёль в нирване разочарования, и он по-прежнему не верит. Как Бэкхён мог предать его, говоря о безумной любви и счастье? Разве они бы провели друг с другом всю жизнь, как обещал Бэкхён? И зачем обещал вообще? Это непонятно Ёлю. Он не был уверен в своих силах насчёт лечения, поэтому не мог дать обещание и не соглашался, он не мог дать ему твёрдое обещание в том, что не сорвётся, что он будет терпеть всё ради него. Уж лучше ничего не обещать, чем потом обманывать любимого человека, правильно?       — Чанёль? — раздаётся откуда-то сбоку. Он ушёл от дома Бэкхёна на целый квартал, поэтому в голову машинально приходит мысль о том, что это может быть он. Он искренне надеется, что всё, что он видел, и что было сказано — шутка, неудавшийся сюрприз и Бён догнал его. А лучше, чтобы он сейчас проснулся в самолёте, потому что не очень-то может привыкнуть и поверить в происходящее. — Чан, действительно ты?       Чанёль слабо улыбается и удивляется самому себе, что ему удалось улыбнуться после самого ужасного, что могло произойти с ним, его жизнью.       — Чонин, — он задумчиво чешет затылок, пока альфа подходит к нему. Первое, на что Ёль обращает всё свое внимание, оказываются его волосы. То ли розовые, то ли с элементами серого и сиреневого, он даже заметил на затылке несколько серых прядей, — это сейчас мода такая?       Чонин крепко обнимает друга, игнорируя вопрос. Он хлопает по его плечу и трёт глаза. Слишком трогательно.       Ёль не отрывает взгляда от его волос.       — Твои волосы, — он касается их, поражаясь мягкостью и зарываясь пятернёй, а альфа забавно трясёт головой, отряхивая чужую руку. — Кажется, я впервые вижу цвет такой краски.       — Ты… — речь Чонина обрывается, когда он замечает печаль в глазах друга, после переводя взгляд на сумку в его руках, — ты был у Бёна?       — Только что.       — И как ты?       Чанёль поворачивается, увидев здание в метре позади себя, прижимается к шероховатой стене.       — Ты знал?       — Только когда выписался из больницы после твоего отъезда, — Чонин подходит к Чанёлю уже с сигаретой в зубах, следуя примеру друга, тоже облокачивается о стену, выдыхая дым. — Я иногда остаюсь с ребёнком, если Бён попросит. Знаешь, если бы между нами была связь, не знаю, сказал бы ли я тебе, — он поворачивается к нему, протягивая открытую пачку сигарет, и тот неуверенно берёт один бумажный цилиндр. — Намного лучше, когда он сам рассказал тебе правду, чем кто-то другой. По-моему, он не должен был изменять и обманывать, он должен был рассказать сразу.       Чанёль тихо смеётся, выдыхая никотиновый дым и нервно сжимая сигарету между пальцев. Ему нельзя курить, но сейчас он наплевать на это хотел.       — Все омеги одинаковые.       Чонин кивает в знак подтверждения слов Ёля. Он тяжело вздыхает и делает глубокие, ядовитые затяжки. Омеги… странные существа, Чонин много раз разочаровывался в омегах, когда вновь и вновь думал, что находил своего, а потом снова разочарование. А в жизни Чанёля было только две омеги, две омеги, которые сломали всю его жизнь парой слов. Он думал, Бэкхён его судьба, его счастье, его омега, но он ошибался во всём, и даже в Бэкхёне. А он искренне думал, что он не такой, как все, и совсем не похож на других, а оказался ещё хуже.       Чанёль курит, пока не обжигает пальцы. Тогда он бросает окурок на землю и наступает на него, выдыхая последний дым и взяв сумку с земли.       — Мне пора.       — Можем сходить в бар сегодня вечером. Звони в любое время, я приехать могу, — он выбрасывает окурок и берёт Чанёля за плечи, заставляя посмотреть на него. — Эй, просто помни, что я на связи всегда, даже ночью.       — Спасибо, ты хороший друг.       Чанёль тепло улыбается и постепенно отдаляется от Чонина. Он прав насчёт бара, Ёлю не помешало бы сходить в бар, он просто хочет забыться, потому-то и идёт туда вечером, чтобы напиться.

***

      Смерть… Шутки для многих, так ведь? Что это, смерть? Постепенно человек теряет физическую боль. Наступает полный покой и умиротворенность, а потом просто небытие, такое, какое было и до рождения. Для многих смерть — это продолжение некого путешествия души, а для кого-то — ужас. Смерть — это конец физической жизни, конец всего, что чувствует тело: боль, прикосновения, тепло и холод, это переход в другое место. Она как дверь, которая ведёт из одного места, в другое. Чанёль не может с точностью сказать, что это. Он узнает, когда встретится с ней лицом к лицу, но он бы солгал, сказав что не боится смерти. Его ничего не держит тут. Если рядом с ним нет Бэкхёна, нет и жизни. Бэкхён был его жизнью, но страх есть в каждом.       Именно поэтому, открыв дверь ногой и шатаясь, он еле удерживается на ногах и чуть ли не падает, держась за стены и мебель. А доходя до кухни, в темноте спотыкается и падает. Он пьяно смеётся от нежелательной, ранящей его действительности и запускает руку в карман кожаной куртки, вынимания небольшую баночку из-под таблеток, именуемую обычным обезболивающем. На руку он высыпает содержимое баночки, и это далеко не обезболивающие.       Это два вида таблеток: амфетамин и бензодиазепин. Далее какое-то кристаллическое вещество, производное амфетамина — метамфетамин. Чанёль залпом делает глоток коньяка из бутылки, запивая одну таблетку амфетамина и бензодиазепина.       Амфетамин, как и большинство лекарств, является идеальным противопоставлением. Амфетамины — это стимуляторы центральной нервной системы. Если его принять, он может вылечить депрессию, сделать человека более осознанным и легко возбудимым, но если прекратить употребление этих таблеток, человек может страдать от тяжёлой депрессии и усталости. Они очень быстро вызывают привыкание, из-за чего, в общем, людям часто и приходится переходить на более высокие дозы. Чанёль сидел на амфетаминах, а сейчас вспоминает это, усмехаясь.       Он закуривает сигарету. Да, он слабый, слабый и одинокий, он употребляет наркотики, пьёт и курит после длительного лечения, а всё из-за чего? Из-за Бэкхёна. Он лечился ради Бэкхёна, ради их совместной, и, как мечтал Чанёль, счастливой и долгой жизни. Ёль лишь хотел, чтобы Бён был физически и психологически здоровым альфой, и ведь он был с ним всё это время. Пак не может испытывать к мужу Бэкхёна что-то негативное, что-то против него, а даже наоборот. Он рад, что ему достался такой омега, но зная, что он изменял ему и это может повториться, его становится жалко.       Этот альфа зарабатывает ради них, решаясь на командировки на такой длительный срок и оставляя семью, своего ребёнка, своего омегу. Но, ладно, как понял Чанёль, ребёнку лишь около года, но уезжая раньше, он оставлял Бэкхёна одного, он боялся и волновался, но уезжал и работал ради них, а тот вел себя как шлюха. Раньше Ёль не видел кольца на его пальце, следовательно, тот просто снимал его, он бы никогда не догадался, что Бён женат. То, как он вёл себя, как относился к Чанёлю, приглашал домой далеко не раз и далеко не на час или два. Но первые дни пребывая у него дома, он чувствовал в доме чужой запах.       — Бэкхён-а, в доме кто-то был до нас?       — Нет, — говорил, словно отрезал Бён, и так всегда.       — Я чувствую альфу.       А Бён всегда быстро и незаметно менял тему, или же просто затыкал того поцелуем, тем самым и становился инициатором секса.       Чанёль делает глубокие и частые затяжки, морщится от обжигающего горького дыма, тушит сигарету о пол, так и не выкурив половины и смеётся.       — Вот же тряпка, — он со злостью сжимает волосы в кулаках и морально уже чувствует действие наркотиков на его мозг. — Никогда не поздно умереть.       Он плачет, думая, что никому не нужен, что во всём виноват лишь он, ему кажется, что он больше так не сможет, нет сил, нет смысла, ничего нет, это конец для него. Он принимает разом всё, что ему удалось достать в баре. Запивает таблетки коньяком, то истерически кричит, то смеется, кидая бутылку в стену и изучая маленькие капельки крови, когда бутылка разбивается и осколки летят на его руки и ранят кожу. Чанёль закуривает, снова и снова, одну за одной, он ловит кайф от того, как едкий дым обжигает ротовую полость, глотку и добирается до прокуренных лёгких. И напрямик полоснув по венам острым углом осколка, откидывает голову, вскинув руки, и снова умиротворенность. Конец близок. Он начинает плакать, роняя слёзы с щёк на пол в лужицы крови, которые наполняются с каждой секундой, отнимающей жизнь Ёля.       Он опускается на холодный пол, с каждой секундой теряя тепло своего тела, сам становится не менее холодным. Он чувствует, как теряет жизнь, как его тело умирает. Он чувствует, как душа теряет тело и становится легче. Ёль чувствует как умирает, но под действием наркотиков не может полностью адекватно мыслить, осознавая последние минуты своей жизни.       А он так никогда и не узнаёт, как любил и любит его Бэкхён. Он никогда не узнает, что Бэкхён любит его больше, чем своего мужа и допускает мысль о том, чтобы остаться с Чанёлем и принадлежать исключительно ему, но у него слишком часто опускаются руки, и он не может поверить в свои силы или воплотить желаемое в реальность. Бэкхён неуверен, он напуган. .       Чанёлю больше не услышать голоса Бёна, его слова, которые он бы хотел сказать, не прозвучат для него. Он не узнает, что Бэкхён готов ради него пожертвовать чем угодно, и даже собой. Он не узнает, как Бэкхён хотел быть с ним, если бы не муж; он не узнает его любви. Чанёль не узнает, что ребёнок, играющий с альфой — его ребёнок, и это всё, что есть у Бэкхёна, кричащее напоминание о Чанёле. О том, что в какой-то момент в его жизни просто появился такой человек, как Чанёль, со смешными ушами и милыми взъерошенными волосами, чуть завитыми. Он не узнаёт, что в сердце врача единственный альфа, которого он не сможет разлюбить даже по желанию. Он будет вспоминать его, глядя на ребёнка.       Чанёль, появившись в жизни Бэкхёна однажды, перевернул всё в его скромном, сером мире, основанном лишь на медицине и печали. Чанёль, научивший Бэкхёна любить в миллионы раз сильнее. Чанёль, заполучивший разочаровавшееся в любви сердце Бёна. И Чанёль, разбивший Бэкхёна поступком, который не исправить.       Наверно поэтому Бэкхён ринется в больницу по одному лишь звонку, оставляя мужа в изумлении и полном непонимании. Ему не надо отвечать на звонок телефона, чтобы понять что произошло, ему не нужны объяснения, он ждал этого весь вечер и ночь, потому что знал, что это случится. Сердце терзает его мучительной болью, пока он добирается до больницы и немеет, чувствуя, как привычный мир рушится от одной картины суетливых врачей.       Наверное поэтому глядя на ровную линию на кардиомониторе и слыша звук, словно лезвием полосующий по его ушам, он будет горько и истерически плакать, впадая в панику, будет кричать, бросаясь к мёртвому телу Чанёля. Он умер от большой потери крови и от передозировки, а Бэкхён погиб вместе с ним, когда врачи, перестав суетиться и медленно отключая приборы от Ёля, со скорбью в голосе произносят:       — Время смерти 3:50.       И Бэкхён чувствует, как дрожит избитое, раненое сердце, понимает, что всё это из-за него. Он убил любовь своей жизни, и он сам же тем самым убил и себя. Чанёль оставил его, когда обещал всегда быть с ним. Так больно и обидно. Чанёль покинул его не попрощавшись, и мысли Бэкхёна лишь о том, чтобы идти за ним.       — Где бы я ни был, Бэкхён-а, ты всегда со мной, — Чанёль сжимает кулак, прижимая к своей груди, постукивая по ней. — Вот здесь, со мной, а я вот здесь, — он накрывает широкой ладонью хрупкую грудь омеги и тепло улыбается.       И Бэкхёну от этих воспоминаний больнее в тысячу раз. Он впадает в глубокую истерику, сопровождаемую сумасшествием и плачет, плачет так горько, что врачи опускают руки, оставляя в пустом коридоре только его. Его (и Чанёля), опустившего ледяную руку, до этого покоящуюся на груди. А для врача он совсем недавно проводил пальцами по его щеке, вглядывался в каждую клеточку его лица, пытаясь сохранить воспоминания на полтора года, но ему слишком мало Бэкхёна, его не хватает, он не может им насытиться.       — Бэкхён, ты и есть наркотик. И от тебя я не излечусь, уж поверь.       И он чувствовал так же, ему казалось, что Чанёль — его жизнь, его душа, без него он будет существовать, но не жить. А сейчас сомневается, что вообще сможет существовать без него, это сложно. Бэкхён не знает, какую любовь испытывал к Чанёлю. Бесспорно, это было самое сильное чувство, которое только может чувствовать человек, и он чувствовал это, всем сердцем и душой. И он продолжает чувствовать это.       Бэкхён плачет и не может остановиться, он кричит сломленным голосом, что есть сил и опускается на пол. Чанёля больше не будет, ни рядом с ним, нигде, Чанёль больше не посмотрит на Бэкхёна глазами, в которых можно было увидеть что-то неописуемо прекрасное, и это вина Бэкхёна. И омега даже не знает, когда перед ним успел появиться Чонин. Он берёт его лицо в руки и лепечет что-то о том, что всё в порядке, чтобы он успокоился, что он рядом. Но Бэкхён на это с ещё большим криком и плачем реагирует. Он не может остановиться, когда взгляд машинально падает на лежащего в паре метров на кровати Чанёля. Его можно было спасти, если бы не какие-то пару минут.       Печально, что всё вышло так. Что Ёль так и не научился принимать и мириться с реальностью, что не может не привязать к кому-то свою жизнь, он был таким всегда, с детства. Он не мог не посвятить себя и свою жизнь кому-то. Он нуждается в том, кому бы он доверил жизнь и отдал себя всецело, в ком бы потонул, избегая реальности. Действительность ранит Чанёля, потому что он чувствительный. Люди не понимают его, люди ранят его, потому что он другой, потому что он не может оставаться сильным перед многими обстоятельствами. Он альфа, и он не может остаться сильным после предательства омеги.

***

      Бэкхён, как бы ни хотел, не сможет разлюбить Ёля, да и не хочет. Глядя на полуторагодовалого ребёнка, мозг неосознанно воспроизводит воспоминания, начиная от первого впечатления о Чанёле и заканчивая самыми последними минутами. Теми самыми, ставшими для Бэкхёна потрясающими, приносящие безумную боль. Те минуты, которые преследуют его кошмарами чуть больше двух месяцев. Его глаза непроизвольно наполняются влагой, когда маленький альфа, с чуть оттопыренными ушами, быстро перебирает маленькими ножками, добегая до Бэкхёна, сидящего на диване, и обняв его ногу. Он поднимает голову и внимательно смотрит на папу, а Бэкхён в этих глазах видит исключительно Чанёля.       — Всё будет хорошо, папочка.       Ребёнок гладит ногу родителя и цепляется за штанину, крепче обнимая, и Бэкхён просто не может сдержать слёз боли, обиды и злости на самого себя. Он мог бы быть с Ёлем, зачем он отпустил его тогда, если знал и чувствовал что могло случиться что-то страшное.       Ребёнок — это их с Чанёлем любовь, напоминание о том времени, когда оба были счастливы и наслаждались друг другом. Это результат и воспоминание о страстной горячей ночи, в которую, забывшись, Чанёль не предохранился.       Боль никогда не отпустит Бэкхёна. Он презирает самого себя после осознания того, что всё произошло по его вине. И он просто не может забыть и не вспоминать альфу. Что он мог чувствовать в последние минуты, осознавал ли он, что его везут в больницу, или был уже на грани конца.       Бэкхён печально усмехается, когда перед глазами всплывают воспоминания о Паке. Не проходило и дня без его комплиментов. Он говорил, что Бэкхён идеален, что он восхитителен и такой один. Глупый Чанёль. Никто не идеален, — так считает Бэкхён. Никто не идеален и прекрасен настолько, насколько мы воображаем. Нет ничего, что бы так преувеличивало действительность, чем собственная фантазия, а фантазия Чанёля всегда была чем-то большим, это было его реальностью. Реальностью, в которой нет боли. Иногда из-за упорства Ёля у них с Бёном были разлады. У них не было серьёзных ссор, но само их непонимание друг друга приносило переживания.       — Ты должен рассказывать всё мне! — Бэкхён глубоко дышит, успокаиваясь, из-за всех сил старается не повышать голос. — Чанёль, пожалуйста, ты не должен прятаться от действительности. Живи ею, и делись болью, которую получаешь.       — Если боль, то это только моя боль, — он сжимает руки в кулаки до хруста и уступать Бёну не собирается. — Если я страдаю, то я страдаю один. Это не должно кого-то интересовать. Это мои чувства и они останутся со мной. Оставь меня.

***

      Чонин и Бэкхён — единственные люди, посещающие одинокую могилу Чанёля. Бэкхён ходит на кладбище вместе с ребёнком, а Чонин никогда не упускает и дня проведования Ёля, как настоящий и преданный друг.       Бэкхёну тяжело, от этой ноши ему точно никогда не избавиться, но он находит в себе силы хотя бы для того, чтобы выглядеть счастливым перед ребёнком. Когда-нибудь Бэкхён обязательно расскажет ему их с Чанёлем историю. Что его отец не тот, кто живёт с ними и любит, а тот, кто уже никогда не сможет быть рядом, и в кого Бён безумно, по уши, влюблен, совсем потеряв голову. Прекрасный альфа Чанёль.       И действительно грустно, что все истории о самой сильной любви имеют печальный конец.

***

      Люди, пожалуйста, цените счастье.