Подари мне счастье

      — Ёль!       Бэкхён бьёт ладонями стену от безысходности и удовольствия и пытается царапать ровную поверхность отросшими ногтями. Его ладони соскальзывают по гладкой от воды плитке и он крепко закрывает глаза от мокрой челки, мешающей ему и прилипшей к лицу. Его грубо вдалбливают в стену, с хищным рычанием, замедляя темп и входя аккуратней. Бэкхён, закусывая губу и, повернув голову, целует Ёля, сплетая языки, постанывая в рот друг другу. Они двигаются, подстраиваясь под темп друг друга, и достигают оргазма почти одновременно. Бэкхён, уже не смущаясь и не сдерживаясь как раньше, стонет во весь голос и, заводя руку за голову, сжимает до красных следов шею альфы, едва не царапая её.       Бэкхён изливается в руку Чанёля первым, тот, поглаживая талию и поясницу, вызывает ещё большие стоны от омеги и плавно двигается в быстром темпе. Выходя из разгорячённого тела, Чанёль хмурится от отсутствия тепла, обводящего его плоть. Он ставит Бэкхёна на колени, притягивая за волосы и насаживая ртом на член. Да, Бэкхён ругает Ёля и запрещает кончать в него. Недавно он избил его только за то, что из-за Чанёля у него потом болит живот и ноет поясница.       Потому-то Бэкхён держит Чанёля в ежовых рукавицах, если это касается интима. Особенно аккуратно им нужно быть во время течки. Бён провёл с Чанёлем не одну течку за последние три месяца. Три месяца, за которые они сблизились так, как сближаться боялись. И сейчас, и вчера, всегда хранят каждую минуту, миг.       Они по-настоящему влюбились за это время и не скрывают этого. Но, если быть честными друг с другом, Чанёль не очень боролся с тем, чтобы не влюбиться, а вот Бэкхён хотел оставить всё как есть: чтобы Чанёль лишь нравился ему, не больше, не меньше. Его устраивал такой распорядок вещей, когда он не испытывал к альфе что-то важное, великое. Ведь так, в случае разрыва, он может просто забыть и оставить Ёля в прошлом, как уже пройденный этап своей жизни. Чанёль не может сдерживать себя, чтобы не влюбиться, он не волнуется за то, что может быть в будущем. Он живёт не будущим, и даже не настоящим, он остаётся в прошлом, он почти не вспоминает Кёнсу, но его душа осталась с ним и пока принадлежит ему.       Когда-то давно, ещё в начале лечения, Бэкхён много говорил с Чанёлем, говорил о нём и его проблеме, о Кёнсу. Он понимал насколько был поглощен Ёль, понимал до последнего, что он любит его, даже несмотря на то, что в порыве неконтролируемой истерики кричит ненависть к этому омеге, проклятья в его сторону и маты, много матов. Под слезами и криками Чанёля раненное сердце, и Бён это прекрасно замечает, но Пак чувствует себя слишком преданным и негодным, поэтому обращается с врачом неуважительно и грубо.       Бэкхён пытался помогать, он не хотел, чтобы Ёль губил себя из-за глупой любви, от глупой любви к кому-то. Именно поэтому пытался много говорить с ним, терпел грубость к себе и унижение.       — Чанёль, успокойся, пожалуйста. То, что произошло, не должно ломать тебя. Всё пройдет, и всё забудется.       — Всё пройдет, да не всё забудется.

***

      В утреннюю рань, лежа с Чанёлем на кровати, Бэкхён наслаждается тишиной, в которой он редко пребывает. Ёль спит, отдыхает, и Бэкхён благодарен за это Всевышнему. Он вспоминает отрывки первой встречи. Он помнит Чанёля, каким был он раньше, как выглядел, помнит всё чётко, словно кадр, запечатленный на плёнку в его памяти. И всё-таки, у Бэкхёна фотографическая память в некоторые моменты, в более приедающиеся к его сердцу, но иногда его мозг запоминает совсем ненужную информацию, макулатуру. Например, Бэкхён не очень бы хотел помнить о Кёнсу и о тех временах, когда Ёль пытался покончить с собой и страдал из-за него, когда он рассказывал о нём сквозь немые слёзы, которые не мог остановить. Ему больно видеть Чанёля таким. Потому что Чанёль должен улыбаться. Ведь он солнце, и он не должен переставать светить, пусть тускло, но Бэкхён ни за что не прекратит бороться за него, за его нормальную жизнь. Ёль не употребляет наркотики, но некоторые препараты, что Бэкхён вкалывает ему, состоят из эфедрина. Также его тревожит то, что Чанёль курит. Всё это отражается на его состоянии и Бэкхёну нужно приложить усилия, чтобы достичь желаемого. Но большие усилия нужно приложить Чанёлю, Чанёлю и только ему, именно благодаря ему, лечение Бёна начнет действовать, хоть как-то прогрессируя.       Если бы Бэкхён был простой, лишь глупой омегой, он бы не догадался о том, чтобы не начать разговор о лечении Ёля. Часто проводя ночи в квартире омеги, чаще бессонные, Бён аккуратно заводит разговоры об этом, но что Ёль может, кроме как демонстративно закатить глаза, ибо Бэкхён заёб с этим. Он не хочет говорить о подобном, раньше он оправдал это тем, что лечение ему не нужно вовсе, потому что он не хочет возвращаться к нормальной жизни, а сейчас помнётся, но скажет: ему стыдно и неловко. Он наркоман и не очень хочет афишировать или говорить об этом. Уж с кем с кем, а с Бэкхёном говорить об этой ужасной и постыдной проблеме ему не хочется, это злит его. Ему по душе то, что происходит сейчас. Должно быть, он не испытывал этого раньше с кем-то другим, Чанёль начал чаще улыбаться проводя дни с Бёном, и он думает, он счастлив. Что будет с ними через день, два, неделю, месяц, Бэкхён думать боится. Но зная, что ничего не вечно, он пользуется правилом психологии.       Бэкхён понимает, ничто не вечно: дождь не вечен, в конце концов ведь он закончится. Ночная тьма не вечна, хочет он или кто-то иной этого или нет, но наступит утро. Жизнь не вечна. Раз ничего не вечно, и он точно знает, что Чанёль не вечен рядом с ним, то нужно наслаждаться тем, что есть сейчас. И Бэкхён наслаждается тем, что имеет сейчас — Чанёля. Он пытается сполна насладиться счастьем рядом с ним, каждой подаренной улыбкой, каждым прикосновением, взглядом.       Порой углубляясь в неизвестное, Бэкхён едва не плачет, больше не представляя Чанёля рядом с собой. Но его просто не может не быть рядом с Бэкхёном, поэтому он не может представить это. Если случится что-то решающее, Бён скорее всего кардинально поменяется без него.       А что, если в жизни Чанёля больше не будет Бёна? Знать хотя бы ему, что он думает об этом, ведь он просто не хочет представлять такое. Впервые он задумывается о том, что происходит в настоящем и не хочет лезть в будущее, не хочет знать, что может случиться с ними, ему нужно то, что есть сейчас. Бэкхён беспокоится об этом больше, а когда говорит Чанёлю об этом, пытаясь убедить задуматься хотя бы на минуту, тот сильно хмурится и начинает ругать омегу, хотя просто хочет сделать замечание.       — Ничего такого не будет, ты просто всё выдумываешь, прекрати, — и Чанёль обиженно и поспешно уходит из комнаты, лишь бы он не продолжал говорить это. Но Бэкхён же видит, как Чанёль задумчиво хмурит брови, пока смотрит в окно и пьёт кофе, как нервно сжимает кружку, обжигает пальцы и рычит от злости. Будущее злит его, потому что он не может точно знать, что будет, но из-за Бэкхёна все его мысли основаны на том, что всё пойдёт не в очень хорошую сторону. Скорее, они даже больше не будут вместе.       А что, если Бэкхёна просто уведут у Чанёля? Найдётся кто-то лучше, кто будет в силах защитить и предоставить всё, что тот Бён захочет, а Ёль кроме любви ничего не может дать ему.       От этих разговоров злится уже Бэкхён. Он смотрит на Чанёля возмущённо. И как он мог подумать такое о нём?       — По-твоему, я просто возьму и уйду к тому, возможностей у которого будет больше, чем у тебя? — Чанёль неуверенно кивает. Он боится Бэкхёна, и, кажется, пришло время волшебной пощёчины, которая вернёт Чанёля в реальность, и заставит мозг мыслить трезво и уверенно, а сердце и пульс забиться чаще. Тогда, после уверенного «Ты - мой!» последует жадный, страстный поцелуй, безжалостное разрывание одежды Бёна, закидывание его ног на поясницу Ёля и… занавес. Восемнадцать плюс.       Неважно, что думают Чанёль и Бэкхён, обоим нужно наслаждаться и жить тем, что происходит сейчас и не забивать голову теми или иными мыслями. Ведь думая о неизвестном и посвящая этому всё свое время, они могут совсем не заметить, как теряют друг друга. Поэтому обоим стоит наслаждаться друг другом, а они ведь даже не встречаются, скорее всего они считают себя любовниками. Бэкхёну вовсе не нужно встречаться с Ёлем, чтобы любить его и касаться только его, как и Чанёлю. Странно, что всё произошло, словно по перемотке плёнки, и это иногда пугает Бёна; слова Чанёля в их первую ночь в его квартире, те слова альфы, говорящие и описывающие Кёнсу, которого Бэкхён, пусть не видел, но с радостью вырвал бы и заставил сожрать большие, по рассказам Чанёля, глаза этой шкуры.       — Что начиналось необыкновенным образом, так же и должно закончиться.       Наверное поэтому Бэкхён с каждым днем всё больше углубляется в мысли и больше пытается насытиться Чанёлем, быть с ним каждую секунду, всегда и везде, параллельно стараясь вылечить, а для этого нужно пообрывать рога Ёля, которыми он упирается.       Нам не выбирать кого любить. Так же, как не выбирать и родителей. А что, если уже влюбился? Причём безумно и всепоглощающе. Как отпустить? И тут Бэкхён немеет, он не может ответить на этот вопрос, заданный им же. Поэтому в какой-то момент он решает оставить эту тему и наслаждаться альфой сполна.       И они сами не знают, когда начали так сближаться, когда начали проводить времени друг с другом больше, чем каждый наедине с собой. Давно уже Ёль стал частым гостем в квартире Бёна и его постели. Секс ведь сближает, так? Сближает. Но сближает тогда, когда есть душевное родство, тогда, когда сначала люди соединились душами, а потом уже телами. Тогда возникает гармония в чувствах. Сам секс напротив, может отдалять людей, наверное поэтому в общении Чанёля и Бэкхёна присутствовало это родство, спокойствие. Ну… не считая моментов их небольших ссор.       А что было бы, если бы Чанёль тогда не воплотил те слова в реальность? На самом деле, он просто запугивал врача; всё, что он говорил — ерунда, просто пустые слова. Но тогда Бэкхён слишком много себе позволял, а это выведет из себя любого альфу. Наверное, если бы не тот день, всё пошло бы по-другому. Должно быть, Ёль испытывает к Бэкхёну невероятно сильное сексуальное влечение. Он хочет Бэкхёна, поэтому, сколько бы не пытался отвлечься в первый и второй раз, все попытки тщетны, но он, даже если бы и захотел, особо не старался. Насчёт их отношений оба просто невероятно палятся, точнее, оба палятся из-за Чанёля. Это он пристает к скромному и стеснительному недотроге Бэкхёну в любое время, в любом месте. Всегда и везде. Ну и что, что Бэкхён беседует с пациентом и готовит его к выписке? Пока Бэкхён принадлежит Чанёлю, то он может делать с ним всё, что пожелает. И, они вроде бы не истинные, даже об отношениях не говорили, но Ёль бы очень хотел, чтобы они были парными. Ибо тогда омега не будет так переживать о будущем, которое «погубит обоих своей несправедливостью». И порой Чанёлю кажется, что ему член нужен лишь для того, чтобы хоть как-то заткнуть болтливого философа-Бэкхёна. А ведь правда, по-другому никак.       — Чанёль, — Бэкхён совсем тихо стонет, он едва не скулит, когда альфа гладит его обнаженное тело ремнем, и ему остаётся лишь ждать, когда последует удар, он медленно сходит с ума от возбуждения, а когда Чанёль ударяет по его пояснице, вовсе прощается с крышей.       А ведь Чанёль чёртов извращенец, ему до безумия нравится видеть доктора Бён Бэкхёна таким. Подчинённым, лежащим под ним, слабым, жаждущий Ёля, каждый его миллиметр в себе. Поэтому, несмотря на боль, узость, внушительные размеры любовника, он старается насадиться на всю длину. Он хнычет и скулит, но когда Чанёль достаточно возбуждён и доволен, сам входит, делает резкие и грубые движения. Грёбанный садист получает кайф от того, что Бэкхёну больно, что Чанёль едва помещается в узком омеге, он с наслаждением наблюдает за ним, извивающимся на кровати или столе, и стонет басом, а Бэкхён возбуждается от этого и ему всё равно, что с ним будут делать, хоть разорвут.       В больнице только Чонин знает о близких отношениях Чанёля и Бэкхёна. Наивный Бён думает, что Чонин вкратце знает только некоторые моменты. Например, что порой они вместе проводят ночи и между ними есть что-то, наподобие любви, что омега сам разобрать не может. Он не знает точно, что значит любовь, и какие чувства возникают при её проявлении, та ли эта забота и беспокойство, то ли странное ощущение трепещущего сердца и громкого его стука, испытываемое к Чанёлю? Но почему-то к своей первой любви — Сехуну — Бэкхён питал несколько другие чувства, именно поэтому сомневается в любви к Ёлю. Его иногда пугает то, что он влюбился, впервые, не испытывая такого к кому-то другому, не испытывая такого к Сехуну; а что, если это действительно так? Те депрессии и комплексы, появившиеся после Хуна, вовсе не старые шрамы после первой неудачной любви. Что, если бы Бэкхён не справился со всем этим и под напором подростковой глупости просто совершил её. Он бы обязательно что-то сделал, если бы не стойкость характера. Запросто бы сиганул с крыши или схватился за лезвие и вены напрямик. Иногда глупость Бёна под напором эмоций может заглушать здравый смысл, тогда он способен на любые вещи и только после, осознав содеянное, может долго кричать и плакать.       А что, если бы кричать и плакать после содеянного было бы поздно? Просто-напросто, если бы злые языки с коварными усмешками в институте демонстрировали его позор и то, как его предали ранили бы его чуть больше, он, должно быть, сломался бы. Бэкхён в конце концов омега, и он не железный. Он будет хранить в тайне то, вспоминая которое, хочется выть, но обязательно унесёт каждое воспоминание за собой в могилу. Рассказать Чанёлю? Верх идиотизма. Бэкхёну будет проще оставить его, а потом долго-долго страдать, месяц, два, несколько лет, главное — Ёль не будет знать, каким глупым и наивным Бён был и как им воспользовались, как долго издевались, и как он близко всё воспринял от первой настоящей, он надеется, любви.       Но зачем Бэкхёну вновь вспоминать боль, словно это было вчера и чувствовать предательство, если есть ушастый Пак-мудак-Чанёль? С которым Бэкхёну хорошо и он счастлив. Может, это счастье кончится через месяц, а может, завтра. Пусть. Главное — он счастлив с ним, здесь и сейчас, в настоящем.       Утром, по пути в больницу, он обещает Чанёлю жить и наслаждаться им, он обещает больше не заводить разговоры подобного рода и говорить что-то о том, что в какой-то момент они станут чужими друг другу. Ведь время уходит, жизнь тратится на тревогу и огорчения, а другой жизни у Бэкхёна нет, между прочим. Всё, что есть у людей за несколько десятков лет жизни — это боль от всего, к чему они привязываются. Жизнь никогда не бывает справедлива или легка людям; такое мучительное испытание, эта жизнь. Смерть лишь избавляет душу от мучений и заставляет обрести покой, вечный покой, а может, для кого-то ещё большие мучения. Бэкхён может говорить об этой теме часами, а Чанёль сначала, конечно, будет внимательно слушать любовника, но в суть произнесённого так и не вникнет, потом будет просто кивать головой, делая вид, что понимает и разделяет его взгляды. Чанёль порой совсем не понимает Бэкхёна и его диалект, но по крайней мере уже можно не стыдиться показаться дебилом, слишком они близки стали друг другу.       Уже в больнице Бэкхён спешит и занят так, что не может выделить себе секунду, хотя бы чтобы перевести дыхание и выпить кофе. Он, не обладая уважением или стеснения долго разбирается со старшим поколением врачей, возмущается, какие всё-таки тупые их молодые интерны. Не глупые и даже не неопытные, именно тупые. Необразованные одноклеточные выродки. Чанёль смотрит из далека и гордится своим дерзким мальчиком, ухмыляясь. И всё-таки, Бэкхён идеален для Чанёля, и они прекрасно дополняют друг друга.       — Зачем вам вообще нужны интерны, если они даже не соизволят поднять свой отъевший зад и приехать на работу, какого аппендицита они всё ещё занимают свои должности?!       Бён говорит возмущённо и едва не кричит, а после того, как один из старших врачей советует омеге поберечь свое место, тот тут же отрывается на нём, да так, что у врача больше в планах нет связываться с Бёном. Чанёль сопровождает воспылавшего омегу до палаты следующего поступившего пациента. Сегодня люди будто с ума посходили, поступают то с отравлением, то с очередным переломом.       Высокомерный и не знающий усердной работы главврач будет драть нервы Бэкхёна, если он не закончит с работой до вечера; там ничего серьёзного нет, лишнее насилие чувствительных нервов омеги и ещё половины отделения.       — Они на меня одного хотят всю работу свесить! — Бэкхён быстрыми шагами идёт до палаты и сжимает историю болезни, выдыхая. Ему только пара из носа в этот момент не хватало, Чанёль же едва успевает за омегой, бубнит что-то, думая, что успокоит, да, конечно. — Промондоблядскиепиздопроебища.       — Бэкхён-а…       — Мне сегодня ночевать придётся в больнице, ты понимаешь?       Когда Бэкхён доходит до палаты, то поворачивается к альфе. Он серьёзен и… раздражён? Раздражён из-за того, что на плечи его хрупкого мальчика взвалили массу работы, а он, между прочим, хотел устроить романтику: лепестки роз, ароматные свечи, вино, БДСМ.       — Как ночевать? Но, я же…       — И это ещё заодно с тем, что мне нужно вести наблюдение за тобой.       — Я не ребёнок, чтобы вести наблюдение за мной.       — Да? — Бэкхён делает шаг, полный уверенности. — В случае ломки?       Ломка Чанёля приходит внезапно, в некоторые моменты Бэкхён не может контролировать каждый его шаг и упускает то, что Чанёль принимает препараты с веществами, возбуждающими его нервную систему. Хочет Чанёль начать лечение или нет, но сейчас он не может остановиться. Да, он принимает не в таких больших количествах и не ежедневно, но его организм уже не может прожить без подобного рода корма для него, и начинается ломка. На самом деле, ломка — это хорошо, несмотря на то, что Чанёлю больно и дурно. Ломка оповещает о том, что вся гадость, находящаяся в его организме закончилась, Бэкхён бы уже вылечил Чанёля тогда, если бы он позволил. Ёль не только физически, но и психологически зависим от наркотиков, ему будет не просто трудно отказаться от них, лечение может привести к нервному срыву, он просто сломается, снова. А что делать Бэкхёну потом? То же, что и во всех подобных ситуациях? Однажды ночью, Бэкхёну пришлось вести Чанёля в больницу, потому что помощь от врача дома ему не помогла, ему нужны были лекарства. Тогда Чанёль проходил лечение по всем его разделам, снова и снова. Лекарства для облегчения, дальше следует лечение депрессии и бессонницы Чанёля, и упражнения, облегчающие ломку. Его пичкают антидепрессантами и анальгетиками, психотропными препаратами и мучают вечными терапиями, а Бэкхён смотрит на него со слезами на глазах, а в голове вечные мысли. Когда всё кончится, когда Чанёль перестанет страдать? Но он не хочет говорить с Бэкхёном о лечении и слышать о нём что-то, а он ничего сделать с его решением не может, и заставить никак.       Бэкхён заходит в палату и оставляет Чанёля в коридоре. Ему надоело говорить о его лечении мягко и умолять, он устал. Он знает, Чанёль ничего не понимает, всей абсурдности, что может с ним быть, что он может погибнуть, и это произойдет, когда все его внутренние органы перестанут бороться. Наркотики влияют на его сосудодвигательный центр, и это приведёт к замедлению пульса. Он уже никогда не сможет преодолеть обычный объём нагрузки. Он лишён полноценного вкусового и обонятельного ощущения. Чанёль не получает удовольствие от пищи, употребив наркотики однажды, он обрёк себя на постоянное голодание.       Наркотики — это самые ужасные заменители удовольствия. Чанёль, потерявший удовольствие ко всему, чего касается, просто отдал предпочтение наркотикам для получения наслаждения и спокойствия. Раньше единственным источником улыбки и удовольствия для него был Кёнсу.       А найдя, как кажется Паку, настоящее для него счастье, теперь не может посвятить ему всего себя, он не может оставить наркотики.       Лечение обязательно для него? Оно поможет? Бэкхён действительно так считает? — эти вопросы появляются в голове Чанёля более, чем часто. Можно напрямую спросить об этом у Бэкхёна, интересоваться, правда ли он может вылечиться? Он знает, что соблазн велик, поэтому может с лёгкостью отдаться ему и сорваться, это пугает. Врождённый долбоебизм Чанёля не позволяет быть с Бёном открытым на эту тему; и он продолжает молчать, день за днем.       Чанёль прекрасно понимает, что обижает Бэкхёна своим поведением, у него много работы и он успевает следить за Паком, а тот в свою очередь выражает неблагодарность и ведёт себя как ребенок, говоря, что вполне здоров и не надо его трогать. Это самообман. Его бы начали лечить, не спрашивая, но Бэкхён не позволит делать что-то против его воли. Омега уверен на все сто, что придет время когда Ёль сам попросит лечение, просто нужно быть терпеливым и ждать. Другие врачи уже самостоятельно готовы вколоть ему яд, но при малейшей попытке Бэкхён выцарапает им глаза. Он совсем как альфа охраняет его, и Ёля это иногда злит.

***

      Глубоким вечером, уже ближе к полуночи, половина отделения всё ещё в работе, один из некоторых оставшихся врачей — Бэкхён, злой и раздражённый. Уже даже главврач ушёл, ухмыляясь. И всё-таки, Бэкхёна он на дух переносить не может и гордится тем, что он не может повысить голос только на него в больнице. Чанёль в палате чувствует себя одиноко, он говорит с Чонином, много-много говорит, говорит о надоедливых напоминаниях Чанёлю о лечении, и удивительно, почему Чонин не спит, спокойно слушает и даже комментирует.       — Когда последний раз ты смотрел в его глаза?       Чанёль косится от услышанного.       — Мне нужно уделять внимание его глазам?       — Ты думаешь он не держит обиду на тебя? — Чонин тихо смеётся, но его улыбка быстро сменяется на горечь и жалость в глазах, принадлежащая Бэкхёну. — Ты недооцениваешь его глаза. Язык может лгать, а глаза — раскроют.       — Ты думаешь, он таит обиду?       — Просто поставь себя на его место, и поймёшь.       Парень считает, что Чонин прав. Чанёль человек, доверяющий любому слову друга или знакомого, поэтому он полон уверенности в словах Чонина и поддерживает его. К тому же, Ёлю бы было обидно, если бы его возлюбленный отказывался от лечения, но одновременно хотел быть рядом с ним всегда, кто знает, сколько Чанёль проживет, если продолжит жить так.       Редко ему кажется, что Бён может думать о том, что Ёль не хочет с ним быть, не готов, не готов лечиться хотя бы ради него, ведь для лечения нужна мотивация. Ему обидно от того, что он не может быть живой мотивацией для Пака. И правильно ведь кажется. Когда Бэкхёну совсем грустно от настойчивости Чанёля против его лечения, он плачет. Почему он не может лечиться ради Бэкхёна, для Бэкхёна, ведь тогда, возможно, они будут вместе всегда. Что нужно им для счастья? Лишь капелька любви друг от друга, капелька заботы и поддержки. Им даже поссориться не из-за чего, у них не будет настоящей ссоры или скандала.       И всё же, моментами альфе страшно стыдно перед маленьким омегой-Бэкхёном, за то, что в нём мужества и моральной силы больше, чем в настоящем от природы альфы. Он даже не знает толком, что сказать ему, когда идёт до палаты последнего его пациента. Время уже перевалило за полночь, очевидно, что оба они будут ночевать в больнице. Зато Чанёль много-много раз ночевал в обители Бэкхёна, а теперь Бэкхён проведёт ночь, так скажем, в обители Чанёля.       Он боится появляться перед глазами омеги, боится, что тот всё ещё таит обиду или раздражён, и просто не хочет видеть его, хочет отдохнуть. Он стоит перед дверью около пяти минут и не решается сделать выбор. Постучать? А если он выйдет, с чего начать? Что сказать ему первым? Начать разговор о столь напряженной теме, или не трогать её от греха подальше?       Может-таки, наоборот, Бён не думает об этом больше и ждёт Чанёля, надеется, что тот додумается перевести тему и не затрагивать тот разговор. Говоря о лечении Чанёля, есть вероятность ненамеренно, но серьёзно поссорится. Что ни говори, а Ёль действительно слегонца трус, особенно, если это касается его Бёна. Он садится на металлический стул рядом с палатой, сидит смирно, словно в армии, держа осанку и смотря в одну точку, почти не моргая, а когда усталый Бэкхён открывает дверь палаты и выходит, потирая глаза, Чанёль резко подрывается и переминается с ноги на ногу. Нервы.       Первым делом он пытается спросить, как прошел его день, но понимает, что это будет раздражать его больше, чем весь грёбанный день и каждая живая душа или мёртвое тело, находящиеся в больнице, а ему ещё не хватило получить пиздячек от властной и не очень-то нежной в этот момент омеги. Но его реакция по отмене вопроса срабатывает позднее, чем должна была, и он спрашивает его о сегодняшнем дне с нотками неуверенности, сжимая кулаки и уже готов зажмурится, когда внимание Бэкхёна медленно, но в упор устремляется на него.       — Мой день? День? Что это? Он вообще был сегодня? Странно, я не увидел и не почувствовал его даже, — наигранно задумывается Бэкхён. — А как у тебя день прошел? Подожди-подожди, не отвечай, — он щёлкает пальцами и смеётся, с сарказмом в каждой нотке своего голоса. — Ты пролеживал зад в палате с Чонином, но даже не додумался подойти ко мне, чтобы просто поддержать и подбодрить.       — Ну хватит, — Чанёль по-детски хмурится. Эти слова ему явно неприятны, он ведь не знал, он хотел как лучше. Делая шаг вперёд и вплотную достигая уставшего, еле стоящего на ногах омегу, он обнимает его, аккуратно, но крепко, чтобы тот не пытался вырваться или ворчать, чего, как удивило Чанёля, он не делал. Он считает, что его мальчик слишком устал, поэтому он доходит до ординаторской в тишине, приобнимая его за плечо.       Порой Чанёлю грустно, от мрачной монотонной палаты, преследующей его долгое время, а когда Бэкхён не один уезжает домой добровольно приглашая альфу, он чувствует себя нужным, нужным Бэкхёну. Он бы хотел остаться у него столько, сколько ему осталось жить, провести всё своё время, каждую секунду с Бэкхёном, у него дома. Было бы здорово, если бы Чанёль специально вставал гораздо раньше Бэкхёна, чтобы приготовить ему завтрак и разбудить, он бы ждал его с больницы, а вечером готовил сюрпризы, выходные проводили бы исключительно вместе. Но лучше, если бы было наоборот, а лучше… Бэкхён бы не ходил на работу по уважительной причине, Чанёль бы усердно работал, приходил домой, укутанный ласками и любовью мужа и… целовал бы животик. Да-да, Чанёль смущённо улыбается, когда фантазирует, по его мнению, невозможное. Он безумно хотел бы, но печально осознавать то, что всё, что касается его счастья и наслаждения, происходит исключительно через «бы». Он бы жил с Бэкхёном, если бы тот позволил, он бы сделал ему предложение и завёл детей, у них была бы крепкая семья, но несправедливость решает всё, и зависимость Чанёля перечёркивает всё.       — Ты можешь ехать домой, — говорит Бэкхён и выглядит больно уставшим, словно отработал за всех в отделении. Он протягивает Чанёлю ключи от квартиры. — Если ты хочешь, езжай.       На самом деле, Чанёль бы поехал. Оказавшись в квартире Бэкхёна, он чувствует частичку его, это греет, но без Бэкхёна будет непомерно одиноко, комната будет давить его немой пустотой, поэтому он остаётся. Без Бэкхёна он не уедет.       Чанёль отрицательно качает головой и берёт омегу за руку, заходя в ординаторскую.       Дежурит сегодня только Бэкхён, даже интерны ушли, за весь день не работая толком. Завершить работу со всеми пациентами оставили Бэкхёна, под предлогом, что он самый активный, ах да, ему ещё льстили, говоря, что он чрезвычайно умный и ответственный, жаль только, что Бён в эту ложь с ухмылками, что выдавали главврача ни за что не поверит. Бэкхён сделал всю работу раньше, чем ожидал, но чтобы удивиться, у него не хватает сил, ему с нескрываемым желанием хочется просто быть с Чанёлем, когда он рядом. Когда он рядом, Бэкхён не думает ни о чём. Рядом с идеальным альфой мозг любой омеги отключится, верно? Омега — примитивное существо, если альфа так нежен и ласков, как не оттаять? На него даже злиться толком нельзя.       Бэкхён снимает халат и просто падает на диван, раскинув как руки, так и ноги. Глаза неприятно жжёт, и они непроизвольно становятся мокрыми, поэтому он закрывает их. Ему вовсе не до сна сейчас, он насильно приоткрывает глаза и говорит Чанёлю откровенно приказным тоном.       — Раздевайся и иди ко мне.       Чанёль жутко тормозит. Он непонимающе хлопает глазами, но всё же медленно подходит к омеге, тот берёт руку Чанёля в свою и гладит пальцы.       Ёль не идиот, правда, но он действительно не понимает, что Бэкхён хочет сейчас. Нет, он понимает что он хочет, но не догоняет зачем, когда он так устал. Он видит как устало, с трудом, поднимаются потяжелевшие веки, и как ему сложно приподняться и потянуться к губам Чанёля, но всё равно настойчиво целует.       — Бэкхён, — Чанёль перехватывает руки омеги спускающиеся к пряжке ремня, — нет.       Он смотрит на него настойчиво, а Бэкхён в ответ тянет его на себя и Ёлю ничего не остается, кроме как нависнуть над ним. Бэкхён скользит руками по груди Пака, говоря приглушенно.       — Я скучаю.       А Чанёль тает, прильнув к его губам и целуя так, будто Бэкхён — его кислород.       Он скучает по Бёну, безумно, но признаться не в силах, он альфа и ему перед самим собой иногда неловко, что без Бэкхёна он гаснет, без его тепла, ласки и поддержки, которой отныне Чанёль живёт и питается.       Медленно снимая его надоедливую, будто мозолящую глаза, рабочую форму, он наслаждается каждым участком сладкой кожи, вылизывая её и не оставляя без внимания ни единого сантиметра. Ласкающие слух тихие стоны омеги от прелюдии, и вот — идеальное обнажённое тело под ним, его тело, его Бэкхён. Стоны, вызванные Чанёлем, наслаждение, подаренное Чанёлем. У него башню готово снести от одной мысли о том, что этот идеальный по всем параметрам омега (идеальный для Чанёля, по крайней мере) и… его? Его.       Бэкхён, полностью принадлежащий ему, позволяет делать с собой всё, что душеньке Чанёля вздумается, не любовь и доверие ли это? Бэкхёна желают многие альфы, но отнюдь не для нежной и трепетной любви, длиною во всю жизнь, а как куклу, игрушку, такую идеальную фарфоровую куколку, такую прекрасную. Чанёль пересчитает зубы тому, кто не так посмотрит на Бэкхёна.       Больше никто и никогда не посмеет обидеть его мальчика, потому что так решил Чанёль, отныне он — стена и опора Бёна, защитник и любовь.

***

      Ночью, так и не сомкнув глаз, они не отрываются от губ друг друга, а Чанёля бьёт болезненная дрожь когда он смотрит на Бэкхёна, на ослабевшего, едва держащего глаза открытыми, но не засыпая. Он скучает, а ночь — это единственное время, когда они остаются вдвоём. Вдруг главврач решится вновь обрушить свой гнев и заставит Хёна работать в одиночку, он может. Все просто внезапно уйдут во внеплановый отпуск, но только не Бэкхён, он же «умный и способный, обязан работать, и чем больше работает, тем больше пополняются знания». Бэкхёну плевать на свои знания, ему плевать на мерзкого главврача, на проклятую больницу — на всё, ему важен Чанёль, он скучает, без Чанёля его тоска болезненно скрежет сердце, оставляя раны.       Глупое сердце, глупый Чанёль, глупый Бэкхён. Он живёт Чанёлем и порой пугается этого. Он не может предвидеть будущее или говорить о вечном, но вопросом, что же делать без Чанёля, всё-таки задается, боясь сказать об этом Ёлю. Знает, альфа будет ругаться, так нельзя, Бэкхён ведь обещал, он должен… совсем нет, он обязан держать обещания, данные им Чанёлю.       Они лежат на диване и укрываются тонким пледом, но холодный Бэкхён и горячий Чанёль дополняют друг друга. Бэкхён известен холодными руками в любое время и в любом месте, будь то горячая ванна или стаканчик с кофе, который другие просто-напросто не смогли бы держать, а руки Бэкхёна словно лёд — холодные, едва не белого цвета кожа. И хорошо, что согреть его может только Чанёль, Бён сам позволит согреть себя исключительно ему.       Чанёль изучает грамоты и награды Бэкхёна и его коллег на настенной тумбочке, приобнимая того за плечо.       — Бэкхён-а, — когда Бэкхён поворачивается к нему, смотрит вопросительно, а Чанёль продолжает беззаботно пялиться в потолок. Он чуть щурит глаза в темноте и устремляет свое внимание на омегу.       — Я хочу чтобы ты был моим, — смотрит настойчиво и уверенно, вызывая Бэкхёна буквально дрожать в предвкушении. — Я буду лечиться.       — Я буду ждать и приму тебя в любое время, не оставлю, — Бэкхён тянется подрагивающим от волнения губам Ёля и мягко целует, успокаивающе гладит по щеке и груди, шепчет слова поддержки и заботы.       — Я буду сильным.       — Нет. Сильным буду я, а ты держи ту любовь, что у тебя в сердце и не вздумай забывать меня.       Бэкхён улыбнулся, легко пихнув Ёля в плечо и снова оказываясь прижатым к его груди.       — Вылечись ради меня, Чанёль.