Как дневник

Вторник, конечно, не такой мерзостный день, как понедельник, но тоже так себе. Небо хмурое, как грязная вата, так же холодно, хотя скоро уже апрель. Не очень люблю весеннюю жару, но сейчас даже она бы была приятней. Одна радостная новость — меня выписывают. Хотели подержать до четверга, но ввиду моего резкого улучшения состояния и стабильного самочувствия — так было написано на желтой бумаге плохого качества, подписанной главным врачом — я могу переехать к себе домой. Раз в неделю посещать врача, а так возвращаться к обычной жизни. Если можно так сказать. Кшиштовский сказал, что будет пока что жить со мной, потому что боится оставлять меня одного. Я все больше верю, что он был моим лучшим другом. Да и в конце концов, так правда легче. Для меня сейчас все незнакомо, а с ним как-то спокойнее. Мне надо быть у входа в больницу через десять минут, а я все еще не готов, черт. Быстро натягиваю джинсы и разворачиваю футболку. Сложенная вчетверо серая ткань. Впереди — большими буквами надпись «оскорбление чувств верующих». Очень знакомая фраза. Я точно ее где-то слышал, но где? Иду по коридору. Непривычное ощущение, но такое потрясающее. Уже увидев Мишу, повторяю у себя в голове фразу. И тут в мою голову резко врываются предложения: «Я не верю в бога, в способность горящих кустов разговаривать…» «Материал для своих шуток… Очень богатый материал.» Фразы все быстрее кружатся в моей голове, пока не выходят через глубокий кашель. На какое-то время я теряю устойчивость и цепляюсь обеими руками в мраморную стену больницы. — Эй, Руслан, с тобой все хорошо? — Миша взволнованно заглядывает в мое лицо. — Нет, все нормально. — я сажусь в его машину на переднее сиденье, и мы отъезжаем. За заплаканным стеклом машины мелькают очертания домов. Тихо звучит незнакомая песня. Или знакомая? За последние три дня я так много рылся в своей памяти, что она превратилась в пепелище. Подъезжаем к моему дому. Серая многоэтажка, панельная сестра-близнец других таких же. Нас встречает еще один мой прошлый друг в красной толстовке и черных джинсах. Я уже знаю, что его зовут Данила Поперечный, и его фамилия даже кажется мне знакомой. Хотя я надеюсь, что не кажется. Он помогает разгрузить вещи, хотя их у меня совсем немного — рюкзак. У Миши небольшой чемодан. Наверное, целиком набит одинаковыми рубашками в неизменную клеточку и джинсами. Ему так привычнее. Даня хлопает меня по плечу и называет «дружище». И так тепло и честно, что становится радостнее на душе. Я улыбаюсь. У Данилы заметные круги под глазами, как у Кшиштовского, хотя, в отличие от последнего, они не сходят. И вообще, кажется, что у всех моих друзей такие круги под глазами. Буду надеется, что не из-за меня. Ну, или не только из-за меня. — Ты с ним наплачешься. — говорит Данила. И он очень серьезен. Поправляет светло-рыжие волосы и ждет ответа от Кшиштовского. Тот на несколько секунд замолкает, и его улыбка сходит с лица, морщинки вокруг темных глаз распрямляются. Он смотрит на Поперечного, не мигая, и взгляд этот очень трудно истолковать однозначно. Меня начинает немало раздражать, что говорят они обо мне в моем же присутствии, и этот разговор не спешит заканчиваться. Поэтому я кашляю и направляюсь к бордовой двери. Миша тоже опоминается, сгоняет с себя серьезность и идет за мной. Уже у двери говорит: — Ну, а как по-другому? — в этом голосе столько отчаяния, что я зажмуриваюсь. Данила пожимает плечами. Устало и раздраженно. Видимо, он прекрасно знает, как «по-другому». Миша захлопывает тяжелую дверь подъезда, я вдыхаю запах сырости и дома.