Как дневник

Уже на рассвете чувствую, что неделя заканчивается. С одной стороны — розовое небо, а с другой — кучевые облака-барашки. Миша опять не спал всю ночь, одеяло на раскладушке все измято, а он сам на кухне. Круги у него под глазами, кажется, стали еще заметнее, хотя куда заметнее. — Иди поспи, — говорю я серьезно. — Я тебе приготовлю завтрак. — Нет, — он слабо отмахивается. — Мой почти готов. На сковородке яичница. Спать ночью надо. — Так ты и ночью не спишь! — немало раздражает, когда с тобой возятся, как с больным ребенком. – Иди, говорю, я прослежу. Миша с трудом доходит до раскладушки. До меня доходит, какая она маленькая и, должно быть, неудобная. Надо бы сказать, чтобы он поспал в моей, она же гораздо мягче. Но тут вижу, что яичница почти сгорает и быстрее переворачиваю. Кладу себе и ему по кусочку, ему — больший. Перекладываю помидоры со своей тарелки. В коридоре вижу уже спящего Кшиштовского. Такое ощущение, что он вообще ничего не ест, осунулся еще сильнее. Беру одеяло со своей кровати и накрываю им. На улице зябко и сыро, ночью шел дождь, сейчас — его копия. Питер плачет тоской и злыми холодными каплями. На кухне тикают часы, а меня засыпает временем. Я — неподвижная рептилия с белой чешуей из безмолвия. Стены на меня давят, еще чуть-чуть — и меня замуруют в прошлое. Я слишком часто к нему возвращаюсь, хоть это и нужная мера. Крадусь по коридору, чуть не задеваю раскладушку. Шапка, куртка — и вот я уже у выхода. Осторожно снимаю с крючка блестящие ключи. Запираю на три с половиной оборота и спускаюсь по лестнице. Пахнет талой водой и апрелем. Со скрипом отворяю дверь подъезда и выхожу на улицу. Асфальт очень жесткий, и я чувствую его всем существом. А ветер почему-то теплый, и почему-то слова снова гудят у меня в груди и лезут наружу. И я хочу петь, кричать, но я молчу. Молчу, потому что некому рассказать. Молчу, потому что рядом нет Миши. Я — нейрон без импульса, возник ниоткуда и иду в никуда. Без прошлого и без будущего. Привязанный к Кшиштовскому, как к последней надежде. А, может, и надежды уже никакой у меня нет. А если она и есть, то у Миши. Асфальт начинает становиться в крапинку, но уходить мне не хочется. Я поднимаю лицо вверх, и по нему текут светлые свежие капли. Они смывают все мои слова, и те плавают в мутных лужицах на потемневшем асфальте. Я могу молчать. Я стою так минуту, час, два. Теперь время для меня измеряется лужами на замерзшей земле, каждая капля — секунда. Когда солнце оставляет меня в туманных сумерках, я возвращаюсь домой. Открываю дверь и чуть не натыкаюсь на Кшиштовского, у которого в глазах такая паника, что я отшатываюсь и отвожу голову. Он тяжело дышит и говорит: — Ты где был? Что с тобой произошло? — каждое слово Миша произносит отдельно и чуть ли не по слогам. От этого еще становится еще страшнее. — Я всего лишь погулял, потом начался дождь, и я вернулся. — стараюсь придать своему голосу беспечный вид. — А меня предупредить никак? Нет?! — я вижу, что у него сжаты кулаки, но он старается на меня не накричать. И лучше бы наорал, а не сдерживал себя, как при разговоре с психически нездоровым. — Извини, — быстро проговариваю ее, и слово скользит по его глазам черной змейкой. — Не хотел тебя будить. — Это я во всем виноват… — он садится на раскладушку и тяжело вздыхает, не слушая моих возражений. — Один я. Он обещает мне, что завтра расскажет, почему. Я знаю, что расскажет. И еще я знаю, что он опять не поспит ночью.