Осколки

— Эмилия… — Кэлен и сама не понимала, почему, но имя зацепило. И теперь где-то на задворках сознания свербело, зудело еле слышно, но настойчиво, просто невыносимо настойчиво… то ли мысль… то ли воспоминание… или ассоциация, может. Кэлен потерла лоб, повторила, нахмурившись: — Эмилия… Э-э— мии-лия… Эмми… Милли… Милли??? — вспыхнуло, буквально ослепив: Саймон Картер, еще прикидывающийся раздавленным, раскаивающимся хлюпиком, которого “бес попутал” бормочет, сквозь рыдания, спрятав в ладони лицо, это самое “Милли…”. Да, точно, именно! Именно это и у слышала тогда Кэлен. Милли. Эмилия. Может ведь быть, не так ли? И что же тогда? Получается, Саймон Картер — один из троих мальчиков, похищенных в девяносто первом? Ему тогда было… да, семь лет. Кэлен пробежала глазами текст письма: нет, возраст детей не указан… А значит, Саймон Картер вполне может быть одним из трех… И тогда понятно, как он узнал тот дом на видео — его, Саймона, держал в этом доме похититель, логично? И дедушку, Седрика Картера, отправили в реанимацию потому, что он, дедушка, что-то знает о событиях двадцатипятилетней давности. Похоже на правду? Вполне… Кэлен снова перечитала текст. Повторила задумчиво: — Милли… Эмилия Хоган… — Что? — голос Мэйсон, о присутствии которой, признаться, Кэлен забыла напрочь, заставил вздрогнуть. Мгновенно вынырнув из размышлений, Кэлен свернула окно с письмом, оглянулась — и встретила взгляд: невозмутимый, как всегда, но будто бы изучающий… На секунду испугалась: черт, а как она объяснит Мэйсон, откуда у нее, у Кэлен, информация? И тут же отмахнулась от этого страха: какая разница, это не главное же, ну! Вздохнула и сообщила с легкой улыбкой: — Я кое-что узнала про тот дом, напарник. Подожди минутку, сейчас дам тебе прочитать, — вновь обратилась к монитору, покосилась на Мэйсон: — Не подглядывай. — Ладно, — пожала плечами, послушно отвернулась к своему экрану. Кэлен, еще раз недоверчиво покосившись в её сторону, открыла окно, скопировала найденную Карой информацию. Не удержалась, перечитала начало письма — и улыбнулась, вспомнив свой испуг. Закрыла почту, запустила текстовый редактор, вставила туда скопированный отрывок, повернула ноутбук к Мэйсон: — Вот, смотри. Мэйсон посмотрела. Отчего-то не в экран, нет — на Кэлен. Посмотрела, засияла вдруг глазами, потянулась, припала к губам — внезапно, застав врасплох, поразив донельзя — и Кэлен, и губы. Кэлен вытаращилась, забыла, как дышать, но на поцелуй откликнулась — словно помимо воли, сознания. Губы откликнулись, сами, без участия разума. А затем, освободившись, изумленно спросили: — Ты чего это? — Просто, — вновь пожала плечами, полыхнула — совсем уже ослепительно — глазами и, наконец, уставилась в экран. Взгляд побежал по строчкам: слева направо и обратно. Через минуту Мэйсон с тихим: «Хмм..» обратила взор к Кэлен: — Любопытно… Откуда это у тебя? Хотя, я догадываюсь. Твоя зазноба-хакер, да? Кэлен, обескураженная неожиданным поцелуем, встрепенулась: — Мэйсон! Какого черта? Я просила не называть её так! — Ну, имени ты мне не сообщила, — Мэйсон отозвалась довольно меланхолично. Только вот в глазах — если Кэлен это не почудилось, — мелькнуло что-то… хитрое, ироничное. Кэлен нахмурилась, поджала губы, а Мэйсон, как ни в чем не бывала, продолжила — спокойно, невозмутимо: — А вы помирились с ней? — Представь себе! — вздернула подбородок, и глазами сверкнула, гневно, возмущенно. Надо ведь показать чертовой Мэйсон, что она перешла границы, не так ли? Вот только чертова Мэйсон чихать хотела и на границы Кэлен, и на её возмущение: смотрела все с той же невозмутимостью да легким интересом. Прищурилась задумчиво: — Рада за тебя, Амнелл. Я вот только не понимаю — как и когда вы с ней встречаетесь? Ты все время проводишь со мной. У вас виртуальный роман? — Сейчас — да, — Кэлен опустила ресницы, надеясь, что грусть-печаль изображает достоверно. На всякий случай еще и вздохнула тихо, но горько, категорически горько. — Хм… — Мэйсон чуть склонила голову в своем излюбленном жесте. И еще добавила огня в глаза — хотя куда уж больше? Там, в глазах, и так бушевал пожарище… — И секс тоже виртуальный? — Мэйсон!!! — наигранная печаль слетела с Кэлен мгновенно под натиском яростного возмущения. Нет, эта нахальная, беспардонная чертова Мэйсон точно сведет её с ума. — Ты наглеешь! — Не без этого, — усмехнулась. Глаза горят, а лицо, голос — спокойные, непробиваемо, каменно. И Кэлен вполне уже может взорваться от этого спокойствия! А Мэйсон только чуть приподняла бровь: — Мне просто любопытно, зачем тебе это, Амнелл? Нет, я помню, ты любишь ее, она любит тебя, при этом ты спишь со мной, потому что с ней спать у тебя возможности нет… Я ничего не перепутала? Ага. Мне просто интересно, что такого… хм… ценного в этой вашей любви, что ты идешь на все эти сложности? Кэлен слушала с все нарастающим изумлением её тихий, ровный такой голос — и за этой невозмутимостью совершенно отчетливо ощущала что-то… злость, кажется? Да, точно. Отлично сдерживаемую, но — злость, явную, горячую, да кипящую просто злость! Вот, значит, как. И Кэлен, так же мгновенно, как до того прыгнула в возмущение, успокоилась. Совершенно, абсолютно. А следом и вовсе развеселилась. Прищурилась, пока еще с улыбкой, легкой, едва заметной: — Мэээйсон… ты ревнуешь? — Чего? Тхе… Я не знаю, что это такое, сладкая. — Не ревнуешь? — Кэлен поджала губы, удерживая смех — он вскипел, бурлил внутри, уже в горле и рвался наружу. — Нет, — Мэйсон пожала плечами, совсем уж каменея, застывая лицом. Черт побери… Кажется, впервые за время их знакомства, Кэлен не верила ей. Вот ни капельки не верила же, ну! Вздернула брови, добавляя коварства во взгляд: — Тогда почему ты говоришь о моей девушке, а не о нашем деле, напарник? — Потому что… — Мэйсон моргнула, и — Кэлен готова была поклясться, что видела, совершенно, абсолютно точно видела же, ну! — в зеленых глазах мелькнула растерянность. — Потому что у нас нет дела, Амнелл. Нас отстранили. — Что? — Кэлен не поверила собственным ушам — и теперь растерялась сама. Мэйсон это серьезно? Нет, в самом деле? Кэлен несколько секунд просто смотрела на напарницу, пытаясь определить, шутит та или нет. А заодно решить, как реагировать ей, Кэлен, на это — то ли плакать, то ли смеяться… Мэйсон молчала, и Кэлен, обескуражено тряхнув головой, все же спросила: — Ты серьезно? Хочешь сказать, Мэйсон, что ты такая дисциплинированная? Тебя отстранили, и ты послушно выкинула все из головы? Ты... отстранилась? — Типа того, — она пожала плечами, и Кэлен даже рот приоткрыла, ибо её растерянность, удивление уже приготовились совершить стремительный качественный скачок, да что там, взорваться, просто взорваться, заполнив собой её всю, но… в зеленых глазах вдруг заплясали черти, скрытно, тайно, в самой глубине, да Мэйсон еще и прятала их под маской непробиваемой, ледяной невозмутимости — едва заметишь! И ведь почти обманула же, ну! Кэлен улыбнулась: — Дразнишь меня, да? Мэйсон фыркнула, пожала плечами, подняла с одеяла Снежку: — Завтракать будешь, Амнелл? Хотя время уже обеденное. — Чего это ты меняешь тему??? — Я проголодалась, — вновь пожала плечами, спустила ноги с кровати. — Закажем что-нибудь? Или я могу сделать омлет. — Ты? — Кэлен распахнула глаза, мгновенно забыв свой предыдущий вопрос, письмо, дело, реакцию Мэйсон на него — точнее, отсутствие таковой. Ну надо же, а! Чертова Мэйсон не перестает её удивлять. — Можешь приготовить омлет??? Ну, от такого я точно не откажусь. — Ладно, — Мэйсон, наклонившись, поставила щенка на пол, поднялась сама, потянулась. — Посиди здесь, сладкая. Не люблю когда кто-то смотрит, пока я готовлю. Кэлен секунду-другую оторопело таращилась на её спину — пока та не скрылась за дверью — и всерьез пыталась определить, кому чертова Мэйсон адресовала последние слова, ей, Кэлен, или же Снежке? Затем, тряхнув головой и обозвав себя идиоткой, вновь зашла в почту, открыла письмо от Кары… «Кэлен, я тебя люблю. Я так сильно тебя люблю, что у меня слов не хватает, чтобы выразить, передать…...». Губы сами поплыли в улыбку, мягкую, нежную, мечтательную… Кара… Кэлен откинулась на подушку, опустила ресницы. Кара… В животе, чуть ниже солнечного сплетения, потянуло, запульсировало медленно и сладко, приятно, невероятно, упоительно приятно… Теплой волной покатилось выше, задержалось на мгновение между ребер горячей лужицей, а на вдохе растеклось в груди, наполняя, согревая. Кара… любит её, Кэлен. Кажется, впервые в жизни Кэлен действительно чувствовала, целиком, без сомнений, что её любят. А может, это просто она сама, Кэлен Амнелл, впервые в жизни любила? Не увлечена была, не влюблена — а именно любила, целиком, без сомнений, без страха. Бог его знает… Кэлен в одном была совершенно точно уверена: она счастлива. Абсолютно, категорически счастлива. Счастлива, несмотря на то, что Кара редко бывает доступна — и вообще, редко бывает. Счастлива вопреки нелепости, странности, мучительности всей этой ситуации. Кэлен была счастлива — невозможно, невыносимо, волшебно счастлива. Она вдруг поняла, что даже смеется тихо, почти неслышно. Кажется, впервые в жизни — по крайней мере, взрослой жизни — Кэлен Амнелл смеялась от счастья. От счастья и от любви. Правда, счастье немного омрачало разочарование: детектив Амнелл все же была слегка раздосадована реакцией своей чертовой напарницы — точнее, отсутствием этой самой реакции. Наверно, так же чувствовала себя Кара, когда сообщила ей, Кэлен, что ай-пи неизвестного “наблюдателя” принадлежит департаменту полиции. Кара ведь, скорее всего, тоже ждала от Кэлен… ну, если не восторга, то хотя бы заинтересованности, не так ли? Вот и Кэлен рассчитывала, что Мэйсон как минимум удивится, а в идеале — обрадуется информации о том доме, что её, Мэйсон, охватит азарт… А чертова же Мэйсон, такое ощущение, вообще проигнорировала “добычу”, такую ценную, важную же! Кэлен вздохнула. А с другой стороны, возможно, ценной информация видится лишь ей, Кэлен, да и то оттого, что ее накопала Кара, её любимая Кара. Потому как — если посмотреть на это честно — большой ясности-то она, информация, не добавила. Ну, знает теперь Кэлен, кому принадлежал дом. Ну, предполагает, что Томас Хоган двадцать пять лет назад похитил и держал в этом самом доме трех мальчишек. Скорее всего, выражаясь формальным языком закона, совершал “преступление против половой неприкосновенности несовершеннолетних”. Насиловал, возможно. Или — растлевал, что, по большому счету, кардинально-то ситуацию не меняет. То же самое насилие, лишь способ иной, — и не известно, что хуже, да… В общем, если все именно так, как предполагает Кэлен, — Хоган похитил детей, держал их в том доме и насиловал, — тогда, скорее всего, маньяк, убивший четверых девочек, один из этих мальчишек. Давно ведь уже не секрет, что девять из десяти жертв педофилов, вырастая, сами начинают испытывать сексуальное влечение к детям. Не все, конечно же, его реализуют, многим удается держать эту порочную страсть под контролем всю жизнь. Но кто-то срывается. Вот, как Саймон Картер. Если он еще одна жертва Хогана — а это наверняка так, иначе как объяснить, что Картер-младший сразу узнал на видео этот дом? — значит, он долго держался, целых двадцать пять лет! Фантазировал — признаваясь в этом он не врал, Кэлен уверена. Наверняка и детское порно смотрел — как бы не боролись с этим спецподразделения, а в Сети его полно. Так он, Саймон, и набрел на видеоролик реального преступления реального маньяка. Логично же, ну? Набрел, посмотрел, узнал дом… и сорвался. Похоже на правду? Кэлен усмехнулась. Да категорически похоже, ну! И, кажется, Картер-младший узнал не только дом, не так ли? Летнее платьице, резиновые сапожки… Яркие детали, значительные — в том смысле, что имеют значение для маньяка. И для Картера. Что делал Хоган? Кэлен опустила крышку ноутбука, забарабанила по ней пальцами — была у неё, у Кэлен, такая привычка, помогала думать. Вероятно, Хоган переодевал мальчишек в эти самые платья и сапоги? Но зачем? Обычно так поступают с суррогатами, переносными объектами — если нет возможности использовать, так сказать, оригинал. Так что же, Хоган хотел бы заниматься сексом с собственной дочерью, но по каким-то причинам не мог? И потому одевал мальчиков — девочками? Нет, не стыкуется. К чему такие сложности? Куда как проще сразу похитить девочек, не так ли? Кэлен нахмурилась, потерла лоб. Снова забарабанила пальцами по ноуту. Думай, детектив, думай. Что же тогда, а? Вот! Точно! Вполне возможно, Хоган испытывал именно тягу к мальчикам, но по каким-то причинам — религиозность или еще что-то — не мог… не мог себе позволить быть с мальчиком именно как с мальчиком. Вот и переодевал в девочку. Может же такое быть? Вполне. Даже более чем. Отличная гипотеза же, ну. Только вот что это дает ей, детективу Амнелл? Как это продвигает расследование? Как это приближает к поимке маньяка, изнасиловавшего и убившего четырех девочек в феврале-марте? Кэлен снова потерла лоб, вздохнула… и замерла настороженно: что-то изменилось… что-то мимолетно коснулось сознания, зацепив, растревожив… Что? Кэлен снова втянула носом воздух и — хотя разум-то еще ничего не понял, — рот мгновенно, просто с какой-то невероятной скоростью наполнился слюной: оказывается, из кухни-гостиной приплыл, просочился, заполняя спальню, невыносимо, невозможно вкусный, категорически, божественно вкусный аромат! Господи, что она там готовит, эта чертова Мэйсон? Омлет? Ага, да. Омлеты так не пахнут, уж Кэлен-то знает: отчего-то каждый прежний её любовник после проведенной вместе первой ночи считал своим долгом приготовить пресловутый омлет. Нет, не то чтобы у Кэлен Амнелл было так уж много любовников… но, видимо, вполне достаточно для того, чтобы познакомиться с несколькими вариантами омлета, да. И ни один из них до сих пор не источал столь божественного аромата… Кэлен еще раз втянула воздух — глубоко, долго — и вдруг, словно опомнившись, обнаружила себя открывающей дверь в спальню. Остановиться, осознать что-то толком и не успела — ноги сами понесли дальше, туда, на этот умопомрачительный запах, управляемые не разумом, вовсе нет — божественным ароматом и болезненно сжавшимся в голодном спазме желудком. Остановилась, лишь наткнувшись взглядом на спину Мэйсон — уверенную, невозмутимую, обтянутую белоснежной майкой. Остановилась и замерла на самом краешке розового ковра, поймав себя на странном желании: подойти, обнять, прижаться к этой спине, к ягодицам — тесно, всей собой прижаться. Прижаться щекой к щеке, устроив на плече Мэйсон подбородок, закрыть глаза и стоять. Просто стоять так, обняв, прижавшись, пока Мэйсон готовит свой омлет — или что она там творит на самом деле? — а может, и целую вечность. Но… что-то мешало Кэлен сделать это, что-то, чего она и сама не могла пока определить, понять, не давало ей подойти. Кэлен затаила дыхание, зажмурилась. Нет, если бы там, у плиты, сейчас стояла её любимая Кара — в этой вот белоснежной майке и стрингах… Что? Кэлен распахнула глаза: да, действительно. Стринги. С ума сойти!.. Так вот, если бы там сейчас стояла Кара, Кэлен уже — без раздумий, сомнений — прижималась бы к её спине, к ягодицам, устроив ладони на плоском животе, а подбородок — на плече. И покусывала бы ухо, отвлекая её, свою Кару, от готовки, вызывая сердитое пыхтение, — и обмирая от нежности… Но — у плиты стояла не Кара, нет. Там была Мэйсон, и хотя Кэлен очень хотела подойти — к Мэйсон, именно к ней, — и прижаться, она не решалась. Кэлен просто смотрела на её спину. Смотрела, смотрела… и вдруг поняла, что чувствует себя не просто любимой — а вдвойне любимой. Любимой ими обеими. Вот так. Именно. И что бы там ни говорила чертова Мэйсон, как бы ни прищуривала свои ироничные зеленые глазищи, ни фыркала презрительно — а только когда она, Мэйсон, смотрит на Кэлен, там, в этих глазищах, сквозь насмешку или невозмутимость робко проглядывает что-то… что-то такое, отчего Кэлен чувствует себя любимой. И когда Мэйсон — с ухмылкой на вкусных губах — обнимает Кэлен или просто берет её за руку — Кэлен чувствует себя любимой… Черт побери! Кэлен улыбнулась, покачала головой, чуть прикрыв глаза. Ну надо же, а! Нет, конечно же, может быть она все это придумала, вот прямо сейчас, в эту минуту или две, пока смотрела на спину Мэйсон — очень уверенную, невозмутимую такую спину… надежную. К которой хочется прижаться. Хочется, черт возьми! Ну и почему же тогда она, Кэлен, топчется тут на розовом ковре, вместо того, чтобы подойти — два шага, всего лишь! — и сделать то, что ей хочется? Почему, почему… Потому что если она сделает это, она предаст Кару. Кэлен усмехнулась мысленно. Ну да, спать с Мэйсон, умирать от наслаждения, занимаясь сексом с Мэйсон, — не предательство, а вот подойти сейчас, обнять, прижаться — оно самое… Но это же бред, черт побери, категорический, невозможный бред, ну! Или нет? Или если Кэлен сейчас вот так подойдет и обнимет, и прижмется к этой невозмутимой, надежной спине — она словно бы признается… окончательно и бесповоротно… что… любит Мэйсон. Уже — любит. Эту чертову нахальную невозмутимую бесчувственную — как она сама о себе думает, смешная же, ну! — Мэйсон… Странно, но эта мысль уже даже и не напугала. Не возмутила. Не разозлила. Ну, вот. Да. Кэлен любит Мэйсон. И что? Она, Кэлен, не имеет на это право? Вероятно. Она осуждает себя за это? Пожалуй — немного. На самом деле, теперь уже — совсем чуть-чуть, скорее, по привычке… Ей стыдно перед Карой? Да, и это тоже. И все же… желание подойти и прижаться к спине от этого меньше не стало. Вот ни капельки! Кэлен тряхнула головой, вновь вздохнула — глубоко, набирая в легкие воздух, словно ныряльщик перед прыжком в холодную темную воду — и решительно сделала таки эти два шага. Обняла, заставив Мэйсон слегка вздрогнуть — кажется, та задумалась, даже и не слышала, не ощущала до этого присутствия Кэлен в комнате, — прижалась, буквально прильнула всей собой. Устроила ладони на животе Мэйсон, подбородок — на её плече, прижавшись щекой к щеке, глянула на плиту: на большой сковородке под крышкой что-то шипело, очень-очень тихо и тоненько подсвистывало и издавало тот самый умопомрачительный аромат. Кэлен проглотила слюну — целое море, нет, океан! — и, отчего-то шепотом, спросила: — Ты уверена, что готовишь омлет, Мэйсон? — тут же сама себя осудила: глупость, ведь глупость же брякнула, ну! — Это не омлет, — в голосе Мэйсон не прозвучало ни капли удивления. Да там вообще никаких эмоций не прозвучало! Ровная невозмутимость и только: — Я подумала, раз время обеденное, омлет — это несерьезно. И ты не откажешься от индейки, Амнелл. — Индейки? — кажется, глупость Кэлен набирала обороты. Как и досада на себя за это. Но что поделаешь: сейчас ей не хотелось думать, не хотелось быть умной — ей хотелось просто прижиматься к надежной спине, горячей, обтянутой белоснежной майкой... — Сегодня ведь не день Благодарения… — Да, — согласилась Мэйсон. — Поэтому — отбивные, а не целая птица. — Пахнет волшебно, — Кэлен потерлась щекой о щеку Мэйсон. — Я тебе мешаю? — Мешаешь, — снова не стала спорить та. — Но я уже почти закончила, — и осторожно, от себя, приподняла крышку, выпуская жаркий — и невозможно, невыносимо ароматный! — пар, чуть подождав, убрала ее совсем, открыв жаждущему взгляду Кэлен куски мяса в корочке из специй. Подумала секунду, подцепила один лопаткой перевернула, оглядела критически, кивнула и проделала тот же финт с остальными отбивными. Вернула на место крышку. И, положив вдруг ладонь на руку Кэлен, сообщила без всякого перехода: — Поедем в Нью-Йорк, Амнелл. Точнее, в Юнион-сити. — Хорошо, — если честно, Кэлен, загипнотизированная сводящим с ума ароматом мяса, близостью любимого тела, не совсем — и не сразу — поняла, что там ей сказала Мэйсон. Осознала, вероятно, лишь спустя минуту, а то и две: — Что??? Зачем? — Я позвонила Анне, — Мэйсон выключила плиту, подняла с нее сковородку, переставила на подставку для горячего. — Вообще-то, хочу отдать ей Снежку. Анна любит собак, и, я помню, она рассказывала, когда-то у нее был именно пудель. Так что Снежке она обрадуется. — Подожди… — Кэлен потрясла головой, отлипла от спины Мэйсон, чуть отстранилась, пытаясь заглянуть в лицо: — Мне показалось, тебе понравилась Снежка. Ты к ней даже привязалась как будто. — Типа того, — и опять она согласилась. Только голос — если Кэлен это не почудилось — прозвучал довольно грустно. — Понравилась. Но, Амнелл, я же понимаю, что мы не можем оставить её у себя. Рано или поздно мы выйдем на работу, и она будет сидеть тут одна с утра до поздней ночи, а то и целыми сутками… Сама знаешь, какая у нас работа. Не станем же мы её таскать за собой и сдавать каждый день в К-9, как в детский сад? — Почему бы и нет? — Кэлен и сама удивилась, но идея ей понравилась. А что? Весьма здравая идея, ну! И не то чтобы Кэлен очень уже хотелось оставить собаку — в общем-то, она, Кэлен, почти и не контактировала со щенком после того, как Снежку прибрала к рукам Мэйсон. Скорее, Кэлен не желала расставаться с такой вот Мэйсон — Мэйсон, привязавшейся к маленькому белому пушистому комочку… такой вот трогательной, неуклюже ласковой и немного забавной Мэйсон. Которая сейчас все же развернулась и посмотрела Кэлен в глаза, серьезно, даже строго: — Нет. Это неправильно, Амнелл. С собакой так нельзя, ей будет лучше у Анны. Кэлен улыбнулась, заблудившись в её глазах. Заботливая… Строит из себя такую черствую, холодную, равнодушно-невозмутимую. Нет, не строит — искренне верит, что такая и есть. А сама — жертвует собой. Потому что щенку будет лучше у Анны — и не важно, каково при этом будет ей, Мэйсон. А ей ведь больно, она вот даже уже Снежку упорно не называет по имени, прощается, отстраняется от неё, а значит — больно, но не признается, ни за что — даже себе не признается. Невыносимо захотелось поцеловать её, чертову заботливую Мэйсон. Но… сейчас это было словно бы неуместно, что ли? И Кэлен лишь провела кончиками пальцев по её щеке, улыбнувшись нежнее: — Да, ты права. Снежке действительно будет лучше у Анны. Она ведь уже на пенсии, да? — Да, — откликнулась эхом, машинально. — И всего пару часов ехать отсюда… сможем навещать Снежку по выходным. — Зачем? — Мэйсон моргнула, уставилась недоуменно, как только что проснувшийся человек. — Разве ты не будешь по ней скучать? — Я? Нет. — Допустим, — Кэлен сделала вид, что поверила. Только усмехнулась — мысленно, конечно же, мысленно. — Но она же будет по тебе скучать. — Нет. Не думаю, — Мэйсон упрямо мотнула головой. И вдруг, стиснув челюсти так, что подбородок затвердел, выдвинулся вперед, отвела глаза. — Она забудет меня. У Кэлен в горле, перекрывая, запирая, мгновенно вспух тугой комок щемящей жалости. И пришлось глотать его, с усилием, ибо он не пропускал голос, никак не пропускал. Да и когда, проглотив, протолкнув, заговорила, голос звучал сипло: — Мэйсон…. — и снова прикоснулась пальцами к её лицу. — Я… — и замолчала, буквально поймав на кончике языка, чудом остановив почти уже вылетевшее «люблю тебя». Нельзя. Нельзя же! Или?.. Нет, она не может. Просто не может это сказать вслух — хотя мысленно говорила, говорила же! Но… как будто пока это не произнесено, пока эти слова не прозвучали — они не совсем правда. И можно еще передумать. Сделать вид, что это просто… просто заблуждение. Ошибка. А вот если сказать вслух — всё. Отменить ничего уже нельзя будет… Мэйсон снова посмотрела Кэлен в глаза: — Что? — Что? — Что — ты? — взгляд обрел цепкость. — Ты сказала: “Я…” и замолчала. — А… да, — Кэлен улыбнулась обезоруживающе. — Я хотела сказать, что — да, ты, наверно, права. Снежка забудет нас, и это к лучшему. Когда поедем, напарник? — Поедем? — Мэйсон нахмурилась, снова напомнив не совсем пробудившегося человека. — Да. Вот еще что. Я спросила Анну, не знает ли она что-то об этой истории… о похищении детей двадцать пять лет назад, может, слышала о Хогане… — И??? — Кэлен затаила дыхание. — О похищении Анна, конечно же, знает. Говорит, громкое дело было. А главное, у нее есть приятель, бывший федеральный агент, сейчас тоже на пенсии. Так вот он работал по этому делу от и до. — Мэйсон??? — вот сейчас Кэлен буквально задохнулась — от радости, от азарта… и от возмущения: какого черта Мэйсон с этого не начала? Чего тянула? — Да, Анна обещала поговорить с ним. Может, он согласится встретиться с нами и поделиться информацией. — Мэйсон!!! — с лексиконом у Кэлен случились проблемы, определенно: слова где-то потерялись, застряли… Так что все, что она сейчас чувствовала к своей чертовой напарнице… — а теперь и возлюбленной, ведь так? — Кэлен вложила в поцелуй. Долгий, горячий, страстный. И, кажется, поразивший до глубины души даже невозмутимую Мэйсон…