Осколки

Мэйсон смотрела только на дорогу да по зеркалам. Молчала, конечно же. Вот всю ту половину пути, что они уже проехали, и молчала! И Кэлен то злилась на нее за это молчание, то — в приступе кристальной честности, не иначе — проникалась благодарностью… А честность — честность была вот в чем: время от времени Кэлен признавалась себе, что пытается сбежать в злость на Мэйсон от своей тревоги. Да, она, Кэлен, тревожилась. Ну, не то что бы совсем уж тревожилась, скорее — волновалась. Просто периодами выныривая из легкой дремы — равномерный, монотонный даже, бег автомобиля под негромкий фон радио укачивал, убаюкивал, — вдруг осознавала, что едет не куда-нибудь, а знакомиться с приемной матерью своей девушки… обеих своих девушек, черт побери! Нет, ну, а кто бы на её месте не волновался, а? Тем более, в этой их нелепой, мучительной ситуации, с этим их странным треугольником? Вот именно. Ну, допустим, Мэйсон представит её, Кэлен, Анне как коллегу, понятное дело. И все бы ничего, да только чертова Мэйсон, еще раз созвонившись с Анной перед поездкой, обмолвилась, что они, скорее всего, останутся в Юнион-сити на ночь. Ибо Анна просто не отпустит их сегодня, поскольку — и об этом Мэйсон сообщила с искренним недоумением — Анна по ней, по Мэйсон, соскучилась. Кэлен, помнится, усмехнулась в этом месте — естественно, Анна соскучилась, она хоть приемная, но ведь мать же, ну! — но промолчала. И — да, вот тогда-то и родилась её тревога, легкая поначалу, но неумолимо нарастающая — как бы Кэлен ни пыталась с ней справиться, она не отступала. Они останутся на ночь. А ночью появится Кара. И… как все будет? Кстати, а Анна вообще знает про Кару? Черт, почему, почему Кэлен — безголовая же, ну! — не спросила об этом раньше у самой Кары? Вот когда Кара рассказывала о своем детстве — почему Кэлен не спросила? И как теперь быть? И как все будет? Где Кэлен будет спать? Или, правильнее спросить: с кем Кэлен будет спать? Нет, вот если Мэйсон представит её, Кэлен, Анне как свою девушку — все будет гораздо… легче, не так ли? А если как коллегу? Знать бы, как она, Мэйсон, собирается представить Кэлен… Конечно же, проще всего было бы спросить о планах Мэйсон у самой Мэйсон, но отчего-то Кэлен не решалась. Вот и изводила себя тревогой и мучительной мысленной круговертью… И злилась, конечно же, — то на чертову Мэйсон, то на себя. Еще время от времени Кэлен переключалась на Снежку, сидящую или лежащую в корзинке у нее, у Кэлен, на коленях. Переключалась, щекотала щенка, перебирала пальцами в белоснежной шерстке и удивлялась: ну до чего же спокойный щенок, а! Спокойный, тихий, пожалуй даже, серьезный и… дисциплинированный, вот! Просто Мэйсон в собачьей шкуре. Один в один ведь! Не удивительно, что они, Мэйсон и Снежка, так понравились друг другу. Родственные души, не иначе. И как только Мэйсон решилась отдать её, а? Кэлен покосилась на напарницу. Поразительная она все же. Считает себя холодной, равнодушной циничной стервой, а на самом деле… постоянно кого-нибудь спасает, защищает. То Кару, о которой даже не знает. То Кэлен, которую «не любит». То Снежку, к которой ничуть «не привязалась». Смешная… Кэлен поймала вдруг себя на странном желании: обнять Мэйсон, как ребенка, совсем маленького, погладить по голове. Согреть. Черт, а может, она, Кэлен, ошиблась? Может, она вовсе не влюблена в Мэйсон, а просто жалеет её? Эту чертову замороженную Мэйсон, которая заковала в ледяную броню свою душу — очень нежную, похоже, душу. Или нет? Или Мэйсон такая и есть — циничная, разумная, жестокая? И Кэлен просто выдает желаемое за действительное, просто придумала, что за всем этим вот скрывается нежная душа? Чтобы теперь убеждать себя, что она, Кэлен, жалеет Мэйсон, а вовсе не влюбилась в неё? Черт побери, а главное, как же ей, Кэлен, надоел этот её собственный внутренний раздрай! Почему она никак не может принять уже какое-то решение и успокоиться? Кэлен усмехнулась сама над собой: и какое, интересно, тут можно принять решение? Вот как это, а? Она себе скажет: «Решено, я люблю Мэйсон», как-то так, да? Или, наоборот, Кэлен решит, что не любит чертову эту Мэйсон. И что? Влечение к Мэйсон исчезнет? Кэлен перестанет чувствовать к ней нежность? Ей, Кэлен, сразу разонравится смотреть на Мэйсон, прикасаться к ней? Желание, в конце концов, пропадет, Кэлен не будет её хотеть, перестанет получать удовольствие от поцелуев, от секса с Мэйсон? Нет же, ну! Вот и попробуй, прими тут решение… Невозможно. А что тогда? Что можно? Смириться, например. Кэлен вздохнула, пощекотала Снежку. Снежка покосилась на нее и вдруг лизнула палец — то ли одобрила последнюю мысль Кэлен, то ли решила подбодрить. Кэлен улыбнулась щенку. Бросила быстрый взгляд на Мэйсон: молчит, смотрит на дорогу. Железяка, черт бы её побрал! Вот что в ней такого, что Кэлен взяла и влюбилась? Вот что в ней, в чертовой Мэйсон хорошего, кроме того, что она внешне похожа на Кару? Кроме того, что её тело, лицо, глаза, губы — это и тело, лицо, глаза, губы Кары? Ведь ничего же в ней больше нет такого, что может привлекать её, Кэлен. Ведь нет же, да? Кэлен снова вздохнула. Нет, не получается. Не получается убедить себя в «нелюбви» к Мэйсон. К невозмутимой, надежной, внимательной,заботливой Мэйсон, черт бы её побрал. Нахальной, даже наглой… нет, не наглой - искренней. Ибо Кэлен давным-давно поняла: наглость - маска трусов. А вот для искренности нужна большая смелость. Мэйсон - она именно что искренняя. И никак, категорически не получается убедить себя в том, что нет в ней ничего хорошего, что Кэлен её не любит... Придется смириться. Смириться и перестать себя обманывать. Ага, да. И начать обманывать Кару. Ведь не может же Кэлен признаться Каре, что влюбилась в Мэйсон, не может же, ну! Потому что Каре будет больно. Кэлен даже зажмурилась, от зазвучавшего в голове, в ушах тихого голоса… — боже, такого любимого! — голоса: «Я так и знала. Всегда все достается ей… А я вечно подбираю то, что она не доела...» Черт же побери!!! Как же это все… невыносимо. Невозможно, невыносимо сказать Каре правду… и врать ей — тоже невыносимо!!! Да и как долго Кэлен сможет скрывать от Кары свои чувства к Мэйсон? Кэлен даже застонала — мысленно, конечно. Тупик. Просто какой-то совершенно, абсолютно, категорически безвыходный тупик! Вот что тут выбрать, а? Мучиться, обманывая Кару, — или снять этот груз с совести, причинив Каре боль? Опять же, скрывать правду — тоже ведь подло, не так ли? И если она, эта правда, рано или поздно всплывет — разве Каре не будет больно? Будет. Еще больнее, чем если Кэлен признается ей сейчас. Значит, нужно сказать. Вот найти форму, слова, бог знает что еще, чтобы максимально смягчить удар, и сказать. Да. Ибо вранье — как гангрена: если не удалить сразу кусок омертвевшей плоти, болезнь будет распространяться, занимая все большую территорию. Пока не сожрет всё. Вот и вранье в отношениях — будет расти, пока не разрушит их, отношения. Так что Кэлен не станет врать, нет. Она скажет. И точка. Поразительно, но сразу стало легче. Кэлен даже задышала свободнее, спокойнее. Расслабилась. А на подъезде к Эдисону, небольшому городку уж в Нью-Джерси, от которого до Юнион-сити было рукой подать — каких-то тридцать с небольшим миль, и вовсе заснула... *** Кэлен ругала себя за непредусмотрительность — безголовая же, ну! — в который раз. Нет, ну что стоило заранее поинтересоваться, а какая она, Анна Люис? Мэйсон расспросить, в полицейской базе поискать. Познакомиться заочно! Вот чтобы не выглядеть сейчас идиоткой, не справившейся с собственным удивлением — и позволившей ему, удивлению, отразиться на лице. Мимолетно, секундно — но ведь отразилось же! И Кэлен немного разозлилась на себя за это. Хотя, казалось бы, ну что такого? Не ожидала она, что приемная мать Мэйсон — и Кары, конечно же, — афроамериканка. Вот и удивилась, да. Мимолетно. И злилась на себя. Впрочем, злилась-то не столько из-за удивления, сколько от растерянности. Даже больше — смущения. Да, именно. Надо признать, Кэлен Амнелл, детектив убойного отдела с десятилетним — на минуточку! — стажем, стушевалась перед невысокой хрупкой шестидесятилетней женщиной. А если совсем честно — Кэлен… застеснялась. Совсем как в раннем детстве, черт побери! Совсем как в свои четыре-пять лет, когда во время семейных прогулок её родители, встретив знакомых, обязательно выдвигали невозможно хорошенькую Кэлен вперед и требовали поздороваться, улыбаться, отвечать на вопросы, рассказывать, что интересного в детском саду… Кэлен жутко смущалась от этого повышенного внимания. Вот и сейчас, под пристальным, пронзительным — совсем, как у Мэйсон, даром, что они с Анной не родные! — взглядом карих, очень темных, словно горький шоколад, сияющих глаз она, Кэлен, стушевалась. Смущение подогревал еще и пожар из самых разных чувств, бурных, перемешанных, сменяющих друг друга с сумасшедшей скоростью: вот Кэлен тревожится, но через волнение пробивается и любопытство, а следом накатывает страх — и тут же ей хочется смеяться. А затем она уже и вовсе плавится от нежности, услышав, как в ответ на радостное приветствие встретившей их на крыльце своего небольшого дома, хоть и двухэтажного, но довольно узкого, втиснувшегося впритык между двумя более крупными зданиями, Анны: «Ну, здравствуй, ребенок! Иди, обними», — Мэйсон, закатив глаза и буркнув: «Я не ребенок!», запыхтела сердитым ежиком. Но — чуть склонившись и даже будто смягчившись в лице, если Кэлен это не почудилось, — обняла-таки приемную мать, и мужественно снесла все потискивания, похлопывания, пощипывания и комментарии: «Одни кости! Ты там совсем не ешь, в своей Филадельфии? Тощая, как кошка драная мартовская! Все прыгаешь… Когда уже остепенишься, семью заведешь? И впрямь же не ребенок уже!». Кэлен плавилась от нежности, хихикала — мысленно, конечно же, мысленно — наблюдая эту сцену. Веселилась даже. Пока сама не оказалась под прицелом пристальных изучающих — и бесконечно насмешливых, еще более насмешливых, чем у Мэйсон, ну надо же, а! — глаз, после того, как Мэйсон, освободившись, наконец, из крепких материнских объятий, почему-то прикрыв Кэлен собой, сообщила, ворчливо, слегка запинаясь: — Знакомься, Анна, это Амнелл. Кэлен. Мой напарник. Амнелл, это Анна. Льюис. — Очень приятно, Кэлен, — и прищурилась, и насмешливого сияния в глазах прибавилось — хотя, казалось, куда уж больше-то? — и пухлые губы расплылись в приветливую, но хитрую, категорически хитрую, улыбку: — Значит, ты работаешь с Мэйсон? Напарник, значит… только напарник, да, Кэлен? — и подмигнула. А у Кэлен — ужас, просто кошмар же, ну! — кровь бросилась к лицу, воспламеняя, заставляя его, лицо, покраснеть, а её, саму Кэлен, окончательно растеряться. Она только и смогла, что улыбнуться — глупо улыбнуться, наверняка же! — лихорадочно соображая: что отвечать на это? Да? Нет? Что, что? И — спасибо, боже! — неожиданно на помощь пришла чертова Мэйсон: сдвинулась, еще больше прикрывая Кэлен собой, повторила совсем уж угрюмо: — Напарник. Да. Ничего больше. Странно, но Кэлен это царапнуло. Задело, да. Нет, ну в самом деле, чертова Мэйсон могла бы все же сказать матери, что ее, Мэйсон, и Кэлен связывают не только рабочие отношения. Это ведь правда, в конце концов! А Мэйсон не захотела… и — да, да, черт возьми! — Кэлен это обидело. Она и сама от себя не ожидала, но — пусть легонько, мимолетно, — а кольнуло её. Конечно, Кэлен тут же справилась с этим — ну, по крайней мере, она очень хотела верить, что справилась. А все же на лице, похоже, что-то отразилось, потому что Анна, стрельнув быстрым взглядом в ее, Кэлен, сторону, еще больше прищурилась и протянула с непередаваемой иронией, обращаясь к приемной дочери: — Как грустно… А я-то уже обрадовалась, что ты, ребенок, наконец-то, привезла познакомить со мной свою девушку… — Нет, — Мэйсон упрямо мотнула головой. — Я не девушка Амнелл. У неё девушка… — отчего-то сделала паузу и закончила дрогнувшим, как показалось Кэлен, голосом: — … другая. Не я. — Вот как? — Анна распахнула глаза и на миг будто бы изменилась в лице — или Кэлен это почудилось? — а затем вновь улыбнулась, радостно и, если это, опять же, не фантазии Кэлен, немного удивленно. Хмыкнула, повторив: — Вот, значит, как, — и похлопала Мэйсон по плечу: — Значит, тебе не повезло, ребенок. Опередили тебя, - ухмыльнулась, покачала головой. И протянула руки к Кэлен: — Ну, напарник, давай сюда эту девчушку. И пойдемте уже в дом. Кэлен потребовалась целая вечность — две или, может, три секунды — чтобы сообразить, что Анна говорит о Снежке. Сообразила, спохватилась, улыбнувшись смущенно, протянула Льюис щенка, которого — оказывается, а! -— Кэлен все это время прижимала к груди. Снежка, кипенно-белая на фоне шоколадных ладоней, очень бережно принявших её, замолотила пушистым хвостиком и проделала свой фирменный финт: облизала Анне кончик носа. Льюис, рассмеявшись, сообщила собачке: “Уживемся” и, развернувшись, скрылась вместе с ней в доме. Кэлен придержала за рукав двинувшуюся следом Мэйсон: — И что тебе помешало сказать, что я твоя девушка? — Что? — кажется, Мэйсон оторопела. Поморгала, поиграла губами. Нахмурилась недоуменно: — Но… это ведь неправда, Амнелл. — Да? А ты, значит, всегда говоришь правду? — Кэлен усмехнулась. — Типа того, — помолчала. И вдруг глянула… как-то так… беспомощно, что ли? Беззащитно, да: — Я думала, ты не хочешь этого. Не хочешь, чтобы я тебя представила своей девушкой. — О…. — теперь удивилась Кэлен, искренне удивилась. — Так ты бываешь деликатной, Мэйсон? Ну надо же… — Не без этого, — пожала плечами, ухмыльнувшись — и возвращая хищную иронию в глаза. — Здорово, напарник. Я оценила, — Кэлен тоже умела быть ироничной, пусть чертова Мэйсон не обольщается! — Один вопрос: где я буду спать? — В моей бывшей комнате, — вновь несколько озадаченно откликнулась Мэйсон и ткнула пальцем наверх, судя по всему, имея в виду второй этаж. — Круто, — улыбнулась обворожительно. — А ты? Где ты будешь спать, Мээйсон? — Я? Там же… — и распахнула глаза. — Черт! — Ага, — улыбка Кэлен, кажется, стала еще обворожительнее. Но… на лицо Мэйсон вернулась уже обычная её невозмутимость: — И что? Мы спим вместе, но ты не считаешь себя моей девушкой. Факт, Амнелл? — и не позволив опешившей Кэлен и слова вставить, поинтересовалась без всякого перехода: — Надеюсь, ты проголодалась. Потому что Анна нас сейчас будет кормить. И это испытание не для слабаков, сладкая. — Беспокойся о себе, напарник, — Кэлен отодвинула её с дороги и решительно вошла в дом. *** Напрасно — боже! — совершенно, абсолютно напрасно не прислушалась Кэлен к предупреждению Мэйсон. Нет, конечно же, она не смогла б ничего сделать со своим организмом, вполне еще сытым после чудесных отбивных из индейки, — но хоть морально подготовилась бы! Безголовая она, Кэлен, все же, непредусмотрительная! А с другой стороны, даже в самом ужасном кошмаре не могло ей привидеться, что в один присест можно употребить такое количество еды. Да она бы даже не поверила, скажи ей кто еще вчера, что в нее, в Кэлен Амнелл, поместиться столько пищи разом. На самом деле, Кэлен сдалась уже после овощного, довольно легкого, кстати, салата. И готова была вежливо, от души поблагодарить и перейти к кофе. Ага, да. Салат был только началом этого кулинарного безумия. Или пытки? За ним, за салатом, последовал тыквенный суп-пюре. Затем - рагу из кролика. И в завершении — конечно же — яблочный пирог. И все это — огромными, с точки зрения Кэлен, порциями. Но… Кэлен ела. Страдала, стенала мысленно, удивлялась сама себе, но — ела. Во-первых, все было просто умопомрачительно вкусно. Кажется, ничего более вкусного до сих пор ей, Кэлен, есть не приходилось. Во-вторых, Анна так неподдельно радовалась каждой опустевшей тарелке, так искренне приговаривала, глядя на Кэлен с нежной и совсем не обидной жалостью: “Девочка, ты такая худенькая! Я-то знаю, какое с нашей работой питание. Ты кушай, кушай, Кэлен, тебе нужно!” — что отказаться было решительно невозможно. Кэлен… А что Кэлен? Она страдала, но кушала… И не без зависти, да, и удивления смотрела на сидящую напротив Мэйсон: та закидывала в себя еду с удовольствием и легкостью, кажется, совершенно наслаждалась, не испытывая — абсолютно, категорически — ни малейшего дискомфорта. А перед пирогом, заметив мелькнувшую в глазах Кэлен панику, улыбнулась коварно и победоносно, чуть подалась вперед, через стол, сообщила доверительно: — Знаешь, что мне Анна все время говорила в мои семнадцать-восемнадцать лет? Будешь плохо кушать, ребенок, грудь не вырастет, — и подмигнула. — Судя по всему, ты очень, очень хорошо кушала, Мэйсон, — Кэлен даже не сказала — простонала это. Зато красноречиво опустила взгляд в традиционно откровенное декольте Мэйсон. Та, ничуть не смутившись, фыркнула, пожала плечами: — Не без этого, Амнелл, — и, сияя глазами, сунула в рот чуть не полпирога разом... А окончив эту сумасшедшую трапезу, легко поднялась, вызывая этим у Кэлен новый приступ зависти и почти мистический ужас, чмокнула сияющую Анну в щечку, сообщила, что идет в подвал осматривать трубы — ибо наверняка текут же, ну — и удалилась, насвистывая. Кэлен проводила её восхищенным взглядом осоловелых глаз и тоже принялась выбираться из-за стола. Вот только в отличие от Мэйсон, у нее, у Кэлен, этот процесс занял куда как больше времени. Но — она справилась, встала, покачиваясь, опираясь одной рукой на спинку стула: — Спасибо, Анна! Все было потрясающе вкусно. — Будь здорова, девочка, — Льюис закончила убирать тарелки в посудомоечную машину, обернулась, вытирая руки: — Может, хочешь еще чего-нибудь? Фруктов? Мороженого? — Ой, нет! — Кэлен не на шутку испугалась. Анна рассмеялась: — Ладно, не бойся. Вижу, что тебе нехорошо. Может, пойдешь, приляжешь? Кэлен только и смогла, что кивнуть, задохнувшись от благодарности. И не сдержала мучительный, хоть и едва слышный стон: больше всего на свете сейчас она хотела этого — упасть, хоть куда, да даже на пол, ну! — затихнуть, даже и уснуть. Анна же, прищурившись, покачала головой: — Что ж ты ела, Кэлен, если не хотела? — Очень вкусно, — выдохнула через силу. — И тебя не хотела обидеть… — Обидеть меня? — Льюис снова покачала головой, подняла с пола крутившуюся у её ног Снежку. — Чем бы ты меня обидела? Тем, что позаботилась о себе? Вот уж глупость, так глупость, — и улыбнулась мягко. — Надеюсь, я тебя сейчас не обидела, детка? Всегда говорю то, что думаю. И детей этому научила. Так правильно, я считаю. — Нет, не обидела, — Кэлен улыбнулась ей в ответ. А затем вдруг осознала услышанное: — Детей? У тебя есть еще дети, кроме Мэйсон? Ой, прости, я наверно… просто Мэйсон не говорила… — Хм… — Анна недоуменно нахмурилась. — Странный вопрос, Кэлен. Ты ведь девушка Кары? Или я неправильно поняла свою старшую? — Что? — Кэлен распахнула глаза, покачнулась… и рухнула обратно, на стул. — Ты… так ты знаешь про Кару? — Конечно, знаю, — Анна качая головой приблизилась, опустилась на соседний стул. — Я ведь мать. Разве я могла не заметить, что их двое? — Да, конечно… — Кэлен обескураженно потрясла головой. Мысли путались с чувствами, вновь сливались в вязкий, отупляющий коктейль, перемешивались в нем, то опускаясь вглубь, то поднимаясь на поверхность. То всплывала злость на себя — правда, ну что за глупость-то, думать, будто Анна не знает, не заметила странности в поведении приемной дочери! А следом выносило растерянность… удивление… облегчение… Кэлен даже начала расслабляться, как вдруг выплеснулась, ворвалась в сознание мысль, буквально встряхнувшая её: — Подожди… Анна… ты сказала… получается… Мэйсон тоже знает о Каре??? — Конечно, — взгляд у Льюис стал тревожным, внимательным. — А как иначе? Я когда сама поняла, что происходит, сходила к специалисту, посоветовалась. Он рекомендовал рассказать. Я это и сделала. С Карой проще было, она хоть и выглядела, как семнадцатилетняя, на деле-то была совсем малышка. Принимала все, всему верила. Ну, ребенок же, легче адаптируется. С Мэйсон было сложнее. Объясняла ей, уговаривала. Она не сразу приняла. Но все же согласилась посещать психотерапевта. Он нам очень помог. Девочки примирились друг с другом, наладили контакт. Научились жить с этим… И мне, конечно, спокойнее стало. Кэлен слушала ее, замерев, затаив дыхание, смотрела распахнутыми, но невидящими, словно бы остекленевшими глазами. Прошептала в паузу: — Значит, Мэйсон знала… и… Кара тоже? — Ну, конечно, — Анна даже руками всплеснула, чуть не уронив с коленей Снежку. Спохватилась, придержала щенка. — Я ведь только что сказала, детка. Они знают друг о друге.