Осколки

Мэйсон снова помотала головой. Сделала шаг назад, освобождаясь из объятий Кэлен. Постояла, еще шагнула. Помолчала, хмурясь, уставившись в пол, словно задумавшись о чем-то. Кивнула. И подняла глаза на Кэлен: - И что ты хочешь от меня в связи с этим? - Я? Ничего, - а сердце сжалось больно. Правда, на секунду, всего лишь. На краткий - и невыносимо долгий - миг… Все правильно. В самом деле, чего она, Кэлен, ждала? Что Мэйсон кинется ей на шею, рыдая от счастья? Или упадет на колени и, задыхаясь от волнения, срывающимся шепотом признается в ответном чувстве? Смешно, ей-богу… Нет, если уж быть совсем честной, то какая-то часть Кэлен - маленькая совсем часть - на что-то подобное все же надеялась. И да, да, ей, этой части, сейчас было больно. Больно, горько, холодно… Кажется, она, эта часть, умирала. Но — были и другие части. Детектив Амнелл вот, трезвая, разумная, циничная — почти как Мэйсон, ну! — и она понимала, что все верно. И чертова Мэйсон реагирует именно так, как должна. И нечего тут ждать. И еще была Кэлен, та Кэлен, что влюбилась в Кару — и любила, любила и теперь, несмотря ни на что, или даже — вопреки всему. Она там, внутри, усмехнулась злорадно: мол, так тебе и надо, ибо нечего тут… влюбляться в Мэйсон. Смотри-ка, чего придумала, а! И был еще кто-то… тот, кто смотрел на все с мягкой улыбкой и шептал, тихо, едва слышно, но очень уверенно: все будет хорошо. Не верь Мэйсон, она просто испугалась. Нет, не твоих чувств, Кэлен, — своих. Она еще не понимает, не осознает — но чувствует. Чувствует именно то, что ты ждешь, то, на что надеешься. Что это был за голос? Кому он принадлежал? Может, её, Кэлен, сердцу — мудрому и смелому, имеющему мужество верить? А может, это был голос глупой надежды, которая, как известно, умирает последней? Зато не позволяет сдаться… Кэлен улыбнулась — нет, ухмыльнулась, пожалуй: — А что, Мэйсон, тебя это пугает? — и вновь она ждала: что Мэйсон фыркнет презрительно, станет убеждать её в обратном… Но... Мэйсон пожала плечами и скривила губы в невеселой усмешке: — Типа того, Амнелл… — помолчала. Добавила с тоской в голосе, с тоской в глазах: — Зачем ты все усложняешь? Ведь и так все… хреново. — Да… — Кэлен покачала головой. — И правда, чего я ждала? Значит, ты трусишь, Мэйсон? — Значит, трушу, — снова не стала спорить. — Слушай, Амнелл… я не умею любить. И принимать любовь — тоже не умею. Ну что ты от меня хочешь, а? — Да ничего я от тебя не хочу, сказала же! — кажется, Кэлен начинала злиться. — Расслабься, Мэйсон, тебя это ни к чему не обязывает. Я и говорить не хотела… просто, вырвалось. Не трясись. Не думаю, что это что-то изменит в наших с тобой отношениях, которых нет. — Ты злишься, — она не спрашивала. Просто сообщила Кэлен, что с ней происходит. Нет, прилепила ярлык, поставила диагноз, вызывая новую вспышку раздражения. Кэлен стиснула кулаки, спрятав, отчего-то, руки за спину: — Ух ты… а я думала, у тебя плохо получается понимать людей. — Злость мне знакома, — пожала плечами, потерла ладонью лоб. — Слушай, Амнелл, все это как-то не по мне… Не знаю, что говорить. Давай я тебе мелкую позову, а? Говори с ней. — Сбегаешь? — Кэлен вдруг охватил азарт. Злой и веселый. Она наморщила нос: — Давай, беги. Зови на подмогу свою альтернативную личность. Пусть делает то, что ты не умеешь, — любит меня! Мэйсон насупилась, сжала челюсти до вспухших желваков, выдвинула подбородок — упрямо и трогательно, невыносимо, невозможно трогательно. Кэлен, глянув на него, этот затвердевший подбородок, тут же пожалела о своих словах — черт бы побрал её несдержанный язык! Она и рот открыла, собираясь извиниться, остановить… но вот нужные-то, правильные слова — предатели, ну! — застряли в горле, и пока Кэлен выталкивала их оттуда, Мэйсон отступила к креслу в углу, опустилась, буквально уронив себя в него, откинулась, закрыла глаза. И Кэлен застыла, так и не закрыв рот, затаив дыхание, забыв обо всем — ибо осознала, что сейчас, вот прямо сию секунду — или сколько там времени это займет? — она увидит… что? Чудо? Волшебство? Она увидит, КАК они меняются… как это происходит… Она смотрела, смотрела во все глаза, но… мгновения текли, томительно-медленно… и — ничего не происходило. Совсем, категорически! Мэйсон просто сидела — тело, лицо расслабились, и, кажется, даже хмурая складка, та, что от левой брови и вверх — разгладилась. Мэйсон просто дышала, ровно, спокойно, словно спящая. Сидела, дышала… а потом — спустя целую вечность же, ну! — просто открыла глаза. Поморгала. Посмотрела на Кэлен. Кэлен разочарованно выдохнула: — Не получилось? — и... встретилась с солнцем в растерянных зеленых глазах. И увидела, как на губах, вкусных, невозможно вкусных, — уж она-то знает! — и любимых, несмотря ни на что и вопреки всему любимых, появляется улыбка, нет, намек, обещание улыбки. Кэлен улыбнулась им в ответ — не могла не улыбнуться, даже если хотела бы, не смогла — и вдруг… поняла, что именно сделала Мэйсон. Чертова несбиваемая, упрямая, вечно жертвующая собой Мэйсон добилась-таки своего: Кэлен злилась на неё, не на Кару… А Кару… Каре она была рада. Безумно, категорически рада! И ей, Кэлен, уже совершенно, абсолютно не хотелось ничего выяснять, спрашивать, обвинять и судить. А хотелось… чего? Обнять Кару, стиснуть, прижать к себе? Да! Прильнуть к этим сочным, любимым губам, целовать, терзать их долго-долго, нежно, упоительно сладко, тая, растворяясь? Дважды, нет, стократно — да! И почему только губы? Целовать её всю, везде, наслаждаясь, задыхаясь от счастья… Кэлен, улыбаясь, шагнула к ней, и руки протянула: — Кара... — Кэлен? — солнце в глазах вспыхнуло счастливым изумлением, засияло. Кара тоже улыбнулась — робко, обескураженно. — Привет, любимая… А мы где? — оглянулась вокруг, и изумление возросло, кажется, десятикратно. Изумление и счастье: — Мы у мамы??? — Ты называешь Анну мамой? — Ну… да… — она как будто смутилась, опустила ресницы. А в следующий миг вновь распахнула глаза, еще улыбаясь — но улыбка угасала, таяла: — А почему мы здесь? И почему я?.. И который час? — глянула за спину Кэлен, в окно, нахмурилась: — Еще ведь не ночь… что-то случилось? Мэйсон что, уснула в кресле? Кэлен вздохнула. Застонала мысленно. Вернулись — взрывом, резким, внезапным — боль, обида, непонимание… еще и приправленные досадой на себя: нужно было не стоять тут, не ждать, нужно было подойти, взять Кару за руку, вытащить из кресла, обнять, припасть к её губам… Нужно было сделать это — на три минуты раньше, до того, как Кара задаст эти вопросы. До того, как они, эти вопросы, сотрут, сметут радость… счастье от встречи с ней, с Карой, возвращая боль, обиду, непонимание и… какое-то отчаянное бессилие: теперь Кэлен не могла даже разозлиться на неё — и от этого было совсем тяжело, невыносимо. Покачала головой: — Нет, милая, она не уснула. Она села сюда, чтобы поменяться с тобой. — Она… что? — и на лице испуг, нет, паника. Кэлен подавила очередной вздох и — да к черту же игры, ну! — решила не ходить вокруг да около: — Кара… Мэйсон мне сказала. Сказала, что вы знаете друг о друге. И давно. — Она что??? — подалась вперед, приподнимаясь с кресла. А паника в глазах вновь сменилась изумлением, искренним, абсолютно, категорически искренним! — Она сказала? Мэйсон? — Ну, на самом деле, сказала Анна. А Мэйсон я потом допросила. — Понятно, — опустилась в кресло, опустила голову. Замолчала. Кэлен ждала, разрываясь от обиды и… жалости. Не к себе, нет, к Каре. Та Кэлен, что всем сердцем любила её, свою теплую ласковую Кару, Кару с солнцем в глазах, сейчас просто умирала от жалости. Она, эта Кэлен, не хотела, категорически, задавать вопросы, выяснять, заставлять Кару оправдываться… Она хотела защитить свою Кару от… от чего? Возможно, от гнева — праведного, яростного гнева какой-то из своих частей. От недоверия, что может появиться — да уже, уже ведь появляется, ну! И от вины — если Кара и впрямь в чем-то виновата… А еще она очень хотела защитить себя — от какой-нибудь возможной страшной правды, которую она, Кэлен Амнелл, не вынесет. Но кроме этой Кэлен, влюбленной, любящей, была и другая. Та, что чувствовала себя преданной, использованной, униженной — и злилась. Она жаждала сатисфакции, она требовала следствия и, конечно же, суда. Она, эта часть, уже взяла весы в одну руку, карающий меч — в другую, и приготовилась восстанавливать справедливость. Она была сильна, намного сильнее той, любящей и жалеющей Кэлен. И Жалеющая могла лишь смягчить, чуть сдержать напор Осуждающей… Странно, но отчего-то Мэйсон — которую она тоже любит, любит же, ну! — Кэлен не было жалко. Может, оттого, что чертову Мэйсон она привыкла считать сильной, толстокожей, бесчувственной? А Кара - она слабая, нежная, ранимая… Хотя... что, в сущности, Кэлен знает о Каре? На самом-то деле?... Кара молчала, и Кэлен, устав ждать, приблизилась к креслу, опустилась на корточки, попыталась заглянуть снизу в лицо: — Милая… мне интересно, почему ты мне не сказала? Зачем обманывала меня? Кара вздохнула, тяжело, протяжно, бросила на Кэлен быстрый взгляд и отвела глаза в сторону, даже чуть отвернулась. Кэлен накрыла ладонью её лежащую на колене руку: — Прошу тебя, не молчи. Объясни мне… хоть что-нибудь, Кара! Пожалуйста. — Кэлен… — голос глухой, тихий, и еще больше отвернулась. — Я… я не знаю, что тебе сказать. Не знаю, — и потянула руку из-под пальцев Кэлен. — Милая… — Кэлен чуть сжала пальцы, удерживая. — Я ведь люблю тебя. И что бы ты сейчас не сказала, этого не изменить. Просто скажи мне правду. Почему ты скрывала от меня? Она глянула в глаза — отчаянно, тоскливо — и вновь уставилась в стену справа. Вздохнула: — Я хотела сказать… но… Сначала я боялась… ну, в смысле, вообще боялась тебе говорить о нашей ситуации. О том что нас двое. Потом, когда ты узнала и… не испугалась, не отказалась от меня, я… я хотела рассказать все, как есть, но… — сглотнула, замолчала. Кэлен погладила её руку: — Но? — Но пока я решалась на это, — она вдруг повернулась и посмотрела прямо в глаза Кэлен, яростно, отчаянно. И голос повысила, почти крикнула громким, срывающимся шепотом: — Ты влюбилась в Мэйсон. — Что??? — от неожиданности, от внезапного этого напора Кэлен качнулась назад и, не удержавшись на корточках, плюхнулась на ягодицы. — Когда??? Пррр… с чего ты это взяла? — Ну, а что, это не правда? — отвела взгляд, прошептала тише. — Можешь и не отвечать, я и так знаю. Я чувствую это. Вижу. Я знала, что ты влюбилась в меня, задолго до того, как ты сама это поняла. Она серьезно, не шутит? Кэлен всмотрелась в зеленые глаза — теплые, как всегда, и спокойные. Немного грустные, но — спокойные, невозмутимые, уверенные — совсем, как у чертовой Мэйсон, черт бы её побрал! Похоже, и впрямь, совершенно, абсолютно серьезно она, Кара, все это сейчас сказала! Кэлен даже головой потрясла: — У тебя мания величия? Вы с Мэйсон обе этим больны? Через тело передается? Кара усмехнулась: — Не веришь… А хочешь, чтобы я тебе что-то объяснила. Прозвучало весьма… укоризненно, нет, даже обвиняюще, и Кэлен возмутилась: — Ты меня упрекаешь? После того, как врала мне столько времени? Заставляла меня переживать, мучиться, метаться между вами, стыдится самой себя? После всего этого ты еще мне же и претензии предъявляешь? Что я не верю тебе? — она говорила, все больше раздражаясь. — А ты бы на моем месте верила? После такой кучи вранья — верила бы??? Злость, обида, задавленные было любовью и жалостью к Каре, вспыхнули с новой силой, разгорелись, затапливая Кэлен. И она уже пылала, уже не слышала ни голоса разума, — не самого холодного в этом мире, но все же вполне здравого обычно, — ни слабые возражения той своей, любящей, части. Она, Кэлен, снова раскололась на две половины. Одна любила Кару, любила все так же, по-настоящему, без остатка — и теперь страдала от собственного бессилия, от невозможности защитить ее, остановить себя, точнее, вторую свою часть. Ту, что сейчас ненавидела Кару. Ненавидела и жаждала мести. И она, эта часть, сейчас забирала все больше власти. Она вдохновилась, воспламенилась, её несло на волне праведного гнева. И Кэлен — еще какой-то, третьей частью себя, своего сознания, — понимала, что мстит, совершенно, абсолютно точно мстит сейчас Каре. Но не могла, а может, и не хотела остановить себя. Она смотрела в лицо, в глаза Кары пылающими, потемневшими — да почти черными! — глазами и словно пули, выплевывала слова — туда же, прямо в лицо: — Да, да, черт побери, ты права. Радуйся! Я влюбилась в Мэйсон. Только вот не тогда, когда ты думала, милая! Немного позже. Буквально вчера, представляешь? И знаешь, что я тебе скажу? Ты сама в этом виновата. Ты и твое вранье. Если бы не оно, мне, возможно, не пришлось бы спать с ней, с твоей чертовой альтернативной личностью! И я бы не влюбилась. Не влюбилась бы, черт тебя подери с твоими подозрениями, с твоей манией величия!!! — Кэлен задохнулась и замолчала. Спрятала, почти уронив, лицо в ладони, зажмурила глаза, тяжело, со свистом втягивая воздух через стиснутые зубы. Сколько она так сидела, тяжело, прерывисто дыша, вздрагивая всем телом? Бог его знает… Со стороны, наверно, казалось, что Кэлен плачет — но слез не было, нет. И мысли, что до того все теснились в голове, смешиваясь, наскакивая одна на другую, тоже исчезли. Заткнулся даже этот её вечно что-то бубнящий внутренний голос — или голоса? Кара тоже молчала. И в этой тишине — внутренней, наружной — Кэлен постепенно успокаивалась, остывала… успокаивалось, выравнивалось дыхание. Замедлилось метавшееся, долбившееся в ребра сердце… А едва стих пульсирующий гул в ушах, Кэлен... услышала обиженное пыхтение с кресла. И злость, что еще тела, остывая, внутри, утонула в затопившей её, Кэлен, нежности… Она отняла ладони от лица, положила их на колени Кары. И Кара, вздрогнув, словно проснувшись, встретилась с ней взглядом. И — опередила собравшуюся заговорить Кэлен: — Прости… прости меня. Наверно, я и правда… была не права. Очень, чудовищно не права. Из-за своего страха я… — и вновь замолчала, отвела взгляд. Кэлен переместила свои ладони, накрывая ими руки Кары: — Чего ты боялась, милая? — Того что… что если ты узнаешь, ты сможешь… выбирать. И что ты выберешь не меня… — Что??? — кажется, еще никогда в жизни Кэлен не была так растеряна. Абсолютно, совершенно, категорически растеряна! Настолько, что пропали не только слова, не только мысли — ей, Кэлен, отказала способность понимать. Вообще понимать, что угодно. Например, то, что сейчас сказала Кара. Вот что она сказала, а? Кэлен потрясла головой, нахмурилась, потянулась, подалась к Каре: — Что ты сказала, радость моя? Прости, я, кажется, не поняла… или не расслышала. Кара покосилась на неё чуть удивленно и недоверчиво. Но — в глазах Кэлен было столько искреннего недоумения… И Кара, решив, видимо, что возлюбленная не поняла, что она, Кара, имеет в виду, прошептала: — Ну… пока ты не знала, что я и Мэйсон знаем друг о друге, ты не могла выбирать, когда и с кем из нас ты хочешь проводить время. Ты принимала то, что есть. Подстраивалась. И… я боялась, что когда ты узнаешь, ты захочешь сама решать, с кем из нас тебе быть… и сколько времени, — снова тяжело вздохнула, еще ниже опустила голову. — Прости… это даже звучит чудовищно… — Подожди, — Кэлен, справившись, наконец, с оторопью, погладила её по руке. — И ты подумала, что я захочу больше времени проводить с Мэйсон? — Ну… — бросила взгляд на Кэлен и — опять в сторону. — Да. — Радость моя, ты дура? — Господи, вот что Кэлен сейчас — плакать или смеяться? Это просто наказание какое-то: в последнее время перед ней постоянно встает эта диллема! И вновь она, Кэлен, растеряла слова — от возмущения, изумления и… да, как ни странно, облегчения. — Нет, я правда не понимаю. Ты действительно думала, что я предпочту её тебе??? Кара?! Она молчала, хмурилась, отворачивалась все сильнее. А Кэлен хотелось и смеяться, и плакать. Нет, конечно, кто-то внутри нее все еще обижался, и ворчал — справедливо, категорически справедливо, да, — что Кара махровая эгоистка, заботилась только себе и совсем, вот ни капельки не думала о Кэлен, о её чувствах, о том, как ей непросто, да что там — тяжело. А еще говорит, что любит! Но другая её, Кэлен, часть, яростно, отчаянно даже, оправдывала её, глупую, но такую любимую девочку: понятно же, что Кара, вечно живущая в тени своей старшей альтернативной личности, категорически неуверена в себе. Она просто не верит, абсолютно, что может быть кому-то нужна. Именно она, а не Мэйсон… Кэлен чуть сжала ее руки, сообщила с улыбкой, очень ласково: — Радость моя, я тебя убью сейчас. Кара покосилась на неё настороженно, вздохнула. Кэлен подняла лицо к потолку, пожаловалась ему: — Вот как так, а? Я из кожи вон лезу, ломаю голову, ищу возможность проводить больше времени с ней, а она… сама… своими руками… дурной своей головой… делает все, чтобы мне помешать! И знаешь, почему она это делает? Потому что боится, что я не захочу проводить с ней больше времени! Все логично же, ну! — и снова посмотрела на Кару. Кара встретилась с ней взглядом — на миг, всего лишь, — и отвела глаза. Но Кэлен успела заметить блеснувшее в них солнце, успела заметить обещание улыбки на губах… потрясла Кару за руки: — Что ты молчишь? — Ну… я не пойму, ты сейчас ругаешься или смеешься надо мной? — Боже!.. — Кэлен все-таки рассмеялась, потянула её за руки, стаскивая с кресла: — Чудо ты мое… иди сюда. Иди, — а когда Кара оказалась на полу, на коленях перед ней, обхватила, прижала: — Обними меня. И посмотри на меня. Милая? Кара обвила её шею руками, несмело глянула, тут же попыталась отвести взгляд… Кэлен прищурилась: — Не-а… смотри в глаза, моя радость. Кара встретилась с ней взглядом, прошептала удивленно, едва справляясь с так и норовившими расплыться в улыбку губами: — Ты не сердишься? — Боже… — Кэлен снова рассмеялась, весело, облегченно: — И почему Анна называет ребенком Мэйсон, а? Почему не тебя? — Меня она зовет малышкой. А когда сердится — лялькой. — Умная женщина! Вот ты лялька и есть! — Кэлен опустила руки на её ягодицы. И ущипнула — за обе сразу, заставив Кару ойкнуть и изумленно распахнуть глаза: — Вот теперь смотри на меня и говори: я самое маленькое и глупое существо на земле! — Кэлен! — глянула с недоверием, но улыбнулась, чуть-чуть, едва заметно. — Что —Кэлен? Радость моя, ты облажалась? Вот и говори теперь. Говори, говорю! Кара закатила глаза. Кара вздохнула — красноречиво, душераздирающе. Кара посмотрела в глаза Кэлен — умильно, будто нашкодивший щенок. Кэлен была несгибаема. Кэлен поджала губы и вздернула бровь. Кэлен ждала. Кара опустила ресницы: — Я… самое маленькое и… самое глупое существо на земле… — и вдруг, снова вздохнув — тяжело, непритворно, добавила: — И самое никчемное… — медленно убрала руки с шеи Кэлен, отстранилась, отодвинулась, насколько позволяли обнимавшие её руки Кэлен. Опустила голову. — Так, — Кэлен еще надеялась вернуть наметившееся было облегчение — Господи, да ведь все уже прояснили, разве нет? — Это что за отсебятина? Но — оказывается, её Кара тоже может быть несгибаемой. Несбиваемой. И она, Кара, молча покачав головой, поднялась на ноги и пошла куда-то. Куда? А, в эркер. Встала у центрального окна, прижалась лбом к стеклу — совсем, как Кэлен недавно. Кэлен посмотрела на потолок: ну что за наказание, а? Тоже встала, приблизилась, обняла, прижалась к спине: — Ну что ты? — Прости, любимая… Нытик я, да? Просто… Я часто думаю, что если меня не будет… умру, исчезну… всем станет легче… — Кому — всем? — сердце сжалось болезненно, и грудь сдавило, запирая, затрудняя дыхание. Кэлен зарылась лицом в волосы на её макушке, зажмурила глаза, крепко, изо всех сил. В носу защипало. — Кому… — Кара усмехнулась горько. Повторила со вздохом: — Кому… а ведь даже и некому почти. Анне, наверно, все равно. Мэйсон? Ну да, Мэйсон, думаю, станет легче. И тебе. — Нет, — Кэлен шмыгнула носом. Да что ж там так щиплет-то, а? Прошептала сдавленно: — Мне не станет легче. Мне станет тяжелее. Мне будет очень больно и плохо, если тебя не будет, милая. — Да ну… — она легонько мотнула головой. — Это тебе только кажется. А на самом деле станет легче. Не нужно будет разрываться между мной и Мэйсон. Будут у тебя нормальные отношения… — А с чего ты взяла, что они мне нужны, эти твои нормальные отношения? — и прижалась теснее к ее спине. — Всем нужны… — она пожала плечами. — Значит, я не все, — попыталась развернуть её, тщетно — Кара стояла, как скала. Несгибаемая. Кэлен вздохнула: — И насчет Анны ты тоже ошибаешься, милая. Она любит тебя. Знаешь, она обрадовалась, когда узнала, что я — твоя девушка. Твоя, а не Мэйсон. — Правда? — она улыбнулась, Кэлен услышала это, эту улыбку в её голосе. И улыбнулась в ответ: — Дааа! — пощекотала Кару. — Она сказала Мэйсон: мол, не повезло тебе, ребенок, — и снова пощекотала. Кара хихикнула. И тут же, следом, вздохнула: — Но ведь на самом деле ей все же повезло… ты её любишь. — Не больше, чем тебя, моя радость, — не выпуская её из объятий, Кэлен чуть сдвинулась вправо, выглянув из-за плеча, прижала губы к щеке Кары. Шепнула в ушко: — На самом деле, её я люблю меньше. — Правда? — повторила — с надеждой и робкой радостью. Кэлен потерлась губами о её ухо: — Истинная правда. Если бы мне пришлось выбирать только одну из вас, я выбрала бы тебя. — Да? — она чуть повернулась в руках Кэлен, заглянула в лицо — все с той же надеждой и несмелой, робкой радостью… обещанием радости. Прочитала ответ в глазах. Улыбнулась: — Спасибо, — и, зажмурившись, развернувшись совсем, уткнулась в шею Кэлен. Кэлен погладила её по голове: — Малышка… ну что еще за спасибо? Милая, ну кто ж благодарит-то… — А мне никто и никогда не говорил таких слов… — глухо, в шею. Кажется, всхлипнула. Или шмыгнула носом? — Никто не выбирал меня… понимаешь? Да мне и… раньше мне это и не нужно было. До тебя. И… ты не представляешь, насколько важно для меня то, что ты сказала сейчас… То, что это именно ты, любимая. И Кэлен тоже зажмурилась, сильнее прижав её к себе, отчаянно удерживая стремительно поднявшиеся, затопившие горло слезы… Кажется, Кара снова всхлипнула — или все же шмыгнула носом? — и Кэлен, погладив её по голове, прошептала: — Я люблю тебя, моя радость. — Да уж, — усмехнулась невесело. — Радость… уж такая радость… радостнее не бывает. — Ну, — Кэлен тихо фыркнула ей в ухо. — Значит, вот такая вот у меня радость. Зато — моя.