Осколки

День Кэлен улыбалась. Улыбалась и прилагала титанические, отчаянные просто усилия, чтобы не зевать и держать открытыми глаза. И не слишком часто моргать, ага. Ну, а что поделаешь, если ночью она не спала. Совсем. Абсолютно не спала, ни секундочки. И, кажется, немного переоценила свои силы... ...Сначала Кэлен, как и собиралась, доцеловала Кару. Ну… хм... до оргазма доцеловала. Виновна — увлеклась. Нет, а кто не увлекся бы на её месте, а? Вот именно. Кэлен и увлеклась, целуя Кару. Целовала всю, везде, долго, томительно, упиваясь каждым прикосновением губ к нежной коже, обмирая от счастья после каждого ее, Кары, сладкого вздоха, наслаждаясь трепетом, которым откликалось тело Кары на поцелуи… доцеловала до взрыва, да. А после ведь нужно было еще полежать, обнявшись, отдавшись ласковой неге, невероятному ощущению близости и тихому счастью, переполняющему утомленное тело, не так ли? С точки зрения Кэлен, не просто нужно — необходимо, совершенно, категорически! А уж потом можно и в душ. Увы, тут они тоже немного ошиблись — пошли вместе, хотели побыстрее, время поджимало уже, ну! Вот и решили сэкономить его, время-то... Ага, да. Сэкономили — в Нью-Йорк добрались лишь к полуночи, даже чуть позже. Зато — к самому началу безумной и яркой ночной жизни этого никогда не засыпающего мегаполиса. И окунулись в неё с головой. Домой — точнее, в дом Анны, — вернулись лишь к пяти утра. Вернулись, поскольку Кэлен думала, что Каре нужно выполнять свои режимные обязательства перед Мэйсон, то бишь — меняться с ней местами. Если бы не это, она, Кэлен, пожалуй, задержалась бы в Большом яблоке вместе с Карой, посидела бы за ранним завтраком на открытой — несмотря на прохладную довольно погоду — веранде одного симпатичного ресторанчика на набережной, наслаждаясь обществом любимой, превосходным кофе и прекраснейшим восходом солнца. Но — Кэлен думала, что Каре нужно соблюсти договоренности с Мэйсон, — Кара ведь честная, не так ли? — и потому они вернулись. Напрасно, кстати. Напрасно Кэлен не обсудила свои предположения с самой Карой — ибо дома Кара её изрядно удивила, сообщив, что у неё есть еще два часа. И не дала Кэлен спать. На что, признаться, Кэлен в тайне рассчитывала, да… В смысле, рассчитывала-то она подремать хоть пару часиков, а вовсе не на то, что вместо этого ей предложила Кара. Но, черт побери, разве это трудный выбор — сон или Кара? Это же просто смех, а не выбор, ну! В общем, поспать не получилось. И, так и не сомкнув глаз, Кэлен около семи утра отправилась в душ. А вернувшись попала в объятия уже Мэйсон… в жаркие такие объятия… После, пока пили кофе на кухне у Анны — уже вместе с самой Анной, — и во время недолгой дороги к дому Френка Льюиса, дяди Кары и Мэйсон, а по совместительству и их терапевта, а также — что, несомненно, важнее, экс-агента ФБР, профайлера и основного источника их надежды на получение информации по этому мучительному, путанному делу, Кэлен все думала: что с ней не так? Почему она не смогла — да и не захотела же, ну! — отказаться от этих чертовых жарких объятий чертовой Мэйсон? Отчего её, Кэлен, тело, вполне… да нет, более чем удовлетворенное Карой, насытившееся же, категорически, так легко и с удовольствием, настоящим, непритворным, откликнулось на поцелуи Мэйсон, её ласки? Нимфомания какая-то, ей-богу! Или она, Кэлен, правда любит эту чертову Мэйсон? И снова Кэлен не ответила себе на этот вопрос окончательно. Не успела. Или… не захотела… … И вот теперь, когда после приветствий, знакомства и обмена любезностями они переместились в гостиную для завтрака — ибо до него Френк категорически отказывался начинать разговор о деле, — Кэлен улыбалась, прилагая отчаянные, титанические усилия, чтобы не зевать и держать глаза открытыми. Ей это удавалось пока — но и правда, ценой просто неимоверного напряжения, а Мэйсон все чаще бросала на нее тревожные взгляды. Внимательная же, ну! Мэйсон косилась из-под слегка нахмуренных бровей, — и с каждым новым взглядом они, брови, все больше съезжались к переносице. Кэлен это довольно скоро надоело, и она, распахнув глаза и вздернув с вызовом подбородок, уставилась на Мэйсон: мол, что? Та пожала плечами, поджала нижнюю губу, изображая это свое отрешенное равнодушие. Но коситься на Кэлен не прекратила, только делала теперь это исподтишка, видимо, уверенная искренне, что получается незаметно. Смешная. Кэлен развеселилась даже… и на душе как-то потеплело. Ну да, черт возьми, что себе врать? Ей приятно, что Мэйсон тревожится за нее. Чертова якобы ничего не чувствующая Мэйсон, считающая любовь — а вместе с ней и беспокойство за любимого, не так ли? — слабостью, тревожится за Кэлен. За Кэлен, которую не любит. Ага, да? Кэлен даже взбодрилась, даже проснулась — настолько забавным показалось ей это. Смешная… смешная и трогательная Мэйсон. Внезапно захотелось обнять её — вот срочно, прямо сейчас, немедленно! — и взъерошить светлые мягкие волосы, которые Мэйсон отчего-то не заплела сегодня в косу, и поцеловать в кончик носа… Кэлен тряхнула головой: так, минуточку, что это такое с ней происходит? С чего вдруг эти приливы всепоглощающей нежности к Мэйсон? Ну, да, да, она, Кэлен, любит Мэйсон. Любит, несомненно. Но — она ведь любит её не так, как Кару, иначе. Оказывается, разным бывает не только счастье. Оказывается, любовь тоже бывает разной… даже очень… Так почему же сейчас она, Кэлен Амнелл, испытывает в отношении Мэйсон желания, которые у нее обычно вызывает Кара, а? На минуту Кэлен задумалась, а затем полезла в карман за телефоном — осенившая ее мысль требовала проверки. Немедленной, срочной! Кэлен открыла календарь, нашла отметку… подсчитала… и облегченно вздохнула: середина цикла. Все в порядке, никаких странностей, просто биология, ну! Самообман, конечно, что уж тут. Нет, биология и в самом деле имеет место быть, несомненно. Но — и какой-то своей частью Кэлен понимала это — она не единственная и совершенно точно не главная причина. Однако сейчас Кэлен нужно было на чем-то остановиться, чтобы переключиться, сосредоточиться на деле, в конце концов! Так почему бы и не на биологии? Вот именно. Так что в том, что Кэлен хочется сейчас чмокнуть Мэйсон в кончик носа, виноваты середина цикла и окситоцин. И точка. Точку эту в своей рефлексии Кэлен поставила весьма своевременно, кстати: Френк как раз спросил, готовы ли они перейти в его кабинет для разговора. Кэлен кивнула с улыбкой и краем глаза заметила, как на мгновение напряглась, окаменев в плечах, в шее, сидящая рядом Мэйсон. Странно… а впрочем, вероятно для нее, для Мэйсон, это не просто кабинет, не так ли? Френк Льюис ведь её — и Кары — психотерапевт. Ну, был им. А значит Мэйсон вполне может воспринимать безобидное помещение как комнату пыток. Уж Кэлен, стрелявшая три раза в подозреваемых при задержании и затем проходившая обязательную терапию, на собственном опыте знает, как умеют мозгоправы влезть в душу, растеребить ее, откопать в темных глубинах такие чувства, переживания, о которых Кэлен и не подозревала, которые гнала от себя, которых боялась… Даже ей, вполне… хм… скажем так, эмоционально здоровой, эти встречи с самой собой, со своими потаенными, теневыми сторонами давались нелегко, а порой — что уж скрывать-то — и вовсе тяжело, невозможно, невыносимо тяжело! А каково было закрытой, никому и ничему не доверяющей Мэйсон, и представить страшно! Снова окатило жалостью к напарнице, мимолетной, острой, нераздельно перемешанной с нежностью, и, не успев осмыслить, тем более, остановить себя, Кэлен взяла Мэйсон за руку, поднимаясь с кресла. Мэйсон вздернула бровь, покосилась недоуменно, но руки не отняла — напротив, чуть развернула кисть, переплетая свои пальцы с пальцами Кэлен. А плечи и шея расслабились, так же мгновенно, как напряглись до того. Кажется, их молчаливый контакт не ускользнул от внимания Френка — и даже понравился ему: Кэлен поняла это по мелькнувшей в уголках губ улыбке, по одобрительному взгляду, который Льюис бросил на их руки. Френк вообще вызвал у Кэлен доверие и симпатию с первого взгляда. Такой же невысокий и хрупкий — пожалуй, даже слишком изящный для мужчины, с точки зрения зрения Кэлен, — как и Анна, с которой у него было куда как больше сходства, чем с её мужем, — Френк смотрел на мир очень добрыми, мудрыми и чуть усталыми глазами, в самой глубине которых светилось затаенное озорство, говорил негромко, глубоким, бархатным таким голосом — будто кот мурлыкал, и двигался мягко, плавно, тоже вполне по-кошачьи. Кэлен категорически понравилась его деликатная сдержанность: например, он не полез с объятиями к Мэйсон, хотя — Кэлен это видела, почувствовала — очень обрадовался ей. Но - лишь пожал руку, сообщил, что счастлив её, Мэйсон, видеть — и рад знакомству с её напарницей. И хотя во время завтрака Кэлен не раз ловила на себе его заинтересованный взгляд, и замечала, как он переводит его с нее на Мэйсон — догадался обо всем, наверняка же, ну! — спрашивать о личном Френк не стал. От этого симпатия Кэлен к экс-агенту возросла многократно. И — Кэлен была благодарна Льюису за такт: если честно, от любопытства других людей к ее отношениям с Карой и Мэйсон она уже устала. Впрочем, сама она, конечно же, с удовольствием бы послушала рассказы Френка о её, Кэлен, возлюбленных, — уж ему-то наверняка известно многое. Но — всему свое время, не так ли? *** — Итак, — пустившись в уютное светло-бежевое кресло, Френк раскладывал на невысоком и тоже светлом столике бумаги. Чуть поодаль, в таком же кресле устроилась Анна со Снежкой на коленях — оставить собачку дома Льюис категорически отказалась. Кэлен и Мэйсон пришлось занять диван напротив Френка, и Кэлен даже прыснула мысленно: на пару мгновений у нее появилось ощущение, яркое, невозможно реальное, будто они с чертовой Мэйсон пришли к специалисту на семейную терапию. Мало того, что и антураж, и их отношения — нелепые, ведь, весьма запутанные же, ну! — к этому располагали, так еще и чертова Мэйсон, усевшись, неожиданно к ней, к Кэлен… прижалась. Всего на мгновение или два, но прижалась, тесно и… доверчиво. Все еще, кстати, держа руку Кэлен в своей. Кэлен, опять же, скорее машинально, чуть сжала ее пальцы — тоже на краткий миг, и Мэйсон сразу же выдохнула шумно и — если Кэлен это не почудилось — облегченно, расслабилась, отпустила руку напарницы, откинувшись на спинку дивана, раскинула по ней, по спинке, руки. Кэлен улыбнулась мысленно, вспомнив слова Кары, — и на солнце есть пятна, так, кажется, она сказала вчера, да? — все-таки есть в этом мире то, что пугает чертову Мэйсон. Любовь, например. Или вот этот кабинет… Кэлен снова улыбнулась — мысленно, да, — подавила внезапно, без предупреждения напавший зевок и чуть подалась вперед, уперевшись руками в колени: откидываться вслед за Мэйсон на спинку дивана она не рискнула. Уснет же, ну! И только сейчас поняла, что Френк Льюис, занимаясь бумагами, на самом деле наблюдает за ней и Мэйсон с едва заметной улыбкой на губах — и в глазах. Прямо туда, в глаза, Кэлен и посмотрела. И улыбка Френка проявилась, растягивая губы и словно бы освещая темно-шоколадное лицо. Он кивнул Кэлен: — Приступим? Девяносто первый год, дело Хогана… Вам повезло, детективы, кое-что об этом у меня сохранилось, — в глазах Льюиса мелькнула ирония, а следом сожаление. Он добавил, словно бы оправдываясь: — Но не слишком много. Дело было очень закрытое. Ладно, дайте мне минутку… — вновь склонился над бумагами. — Так, в феврале последовательно, с разницей в неделю, пропали трое мальчиков, двое в Нью-Йорке, один в Трентоне. ФБР к расследованию подключили позже, уже когда появились гипотезы о том, что детей вывезли в Филадельфию. Сначала, как вы понимаете, копали местные копы, отделы пропавших, — Френк поднял глаза. — Сначала этих троих пропавших вообще не связывали в одно дело. Ну, вы же в курсе, сколько детей пропадает, ежедневно причем. Вот и тут поначалу по каждому заявлению было отдельное расследование. Мальчиков ничего не связывало, они не были знакомы, никак не пересекались, возраст разный. Первому, пропавшему из Нью-Йорка, было семь. Второму, оттуда же, одиннадцать. Третий, десятилетний, из Трентона. Объединили их в одно дело после того, как обнаружилось, что в свидетельских показаниях во всех трех случаях фигурирует полицейский автомобиль с филадельфийскими номерами. Ну, вот на этом этапе подключили нас, — Льюис улыбнулся Кэлен, как раз подавившей очередной зевок. — Не буду вас утомлять, подозреваю, эти все детали — как мы вышли на Хогана, вам ни к чему. — Да, Френк, — отозвалась Мэйсон. — Если понадобится, мы уточним. Нам сейчас важнее понять, что он делал с этими мальчиками, и может ли это быть связано с нашим текущим расследованием. Может ли кто-то из жертв быть причастен. Они ведь все живы? — Сейчас? — Льюис вздернул бровь. — Понятия не имею. Я даже не знаю, как их теперь зовут, после расследования и суда их включили в программу защиты свидетелей, — и примирительно выставил ладонь, заметив, как напряглась, насупившись и поджав губы Мэйсон. — Ладно, ладно, я тебя понял. Да, из дома Хогана их вызволили живыми и даже физически здоровыми. Вот об их психологическом состоянии я того же сказать не могу. — Что он с ними делал, Френк? — в голосе Мэйсон явственно зазвенело сдерживаемое раздражение. Льюис лишь усмехнулся: — Терпение, дорогая, — выдержал паузу и рассмеялся. Сообщил Кэлен весьма доверительно: — Обожаю ее дразнить! Все время проверяю ее выдержку, все жду, когда сорвется. Пока так и не дождался. Мэйсон запыхтела тихо и сердито, и Кэлен, мгновенно растаяв от умиления и нежности, положила ладонь ей на колено и чуть сжала его пальцами. Улыбнулась, глядя прямо в глаза Френку: — Да, она крепкий орешек, — и откинулась назад, чуть прижавшись боком к Мэйсон, навалившись на нее слегка. Пыхтение оборвалось — да что там, похоже от изумления Мэйсон вообще перестала дышать. Кэлен, добавив в улыбку нежности, повернулась к напарнице и встретилась с пожаром в зеленых глазах. С этим бушующим адским пламенем, отчего-то сейчас не обжигающим, нет — согревающим. Как-то иначе смотрела Мэйсон на нее. Что-то там такое пробивалось сквозь адское пламя… что-то робкое, незнакомое, непривычное. Что-то, чему вот так, сходу, Кэлен не смогла подобрать определение, но зато её сердце откликнулось мгновенно, потянулось навстречу этому страстно и… доверчиво. И Кэлен только усилием воли удержала себя от поцелуя — неуместного, несвоевременно же, совершенно, категорически несвоевременного! Анна, казалось, все это время дремавшая в кресле, то ли кашлянула тихо, то ли хмыкнула, и Кэлен с Мэйсон, синхронно вздрогнув, синхронно моргнув, выпали из глаз друг друга, обернулись к Френку. Тот посмотрел, как ни в чем ни бывало: — Ладно, перейду к сути. Хоган мальчиков не насиловал. Сам он к ним даже пальцем не притрагивался, лишь запугивал. Он… — Льюис поморщился, нахмурился, покачал головой с тяжелым вздохом: — Вы же в курсе, что у него была дочь? Эмилия, одиннадцать лет. Так вот, он заставлял мальчишек заниматься с ней сексом. И снимал это на видео. Ну и онанировал, наблюдая за процессом. — Боже… — Кэлен закрыла глаза, стиснула челюсти, пытаясь справиться с подкатившей к горлу тошнотой, стиснула пальцы на колене Мэйсон. — Ублюдок… — тихо проронила Мэйсон. И обняла Кэлен за плечи, невозможно поразив ее этим. Но — зато отступила тошнота, и ледяные пальцы, уже вонзившиеся в сердце, разжались. Кэлен чуть-чуть, совсем капельку теснее придвинулась к ней. А Льюис кивнул: — Да. Все тогда были в шоке, даже мы, профайлеры. Мы посчитали Хогана просто педофилом, а все оказалось намного изощреннее. Все действо он тщательно обставлял: Эмилию обязательно одевал в летнее платье, на голые ноги — резиновые сапожки, девочка должна была ложиться на пол всегда в одной и той же комнате и притворяться спящей. — С чем связаны эти детали, удалось выяснить? — Мэйсон, словно забывшись, накрыла рукой лежащую на ее колене руку Кэлен. И Кэлен вновь на миг почувствовала себя клиентом семейного психотерапевта. Френк же, то ли не заметив, то не подав виду, кивнул: — Как на допросах утверждал сам Хоган, его с семи лет совращала старшая сестра. Началось это летом, на ферме у бабушки с дедушкой, куда родители отправляли Томаса и его сестру. Девочка была старше брата на четыре года. По ферме ходила в красных резиновых сапогах… — Понятно, — Мэйсон хмыкнула, Кэлен лишь покачала головой. А Льюис усмехнулся, сверкнув глазами: — Не спешите, детективы. Как выяснилось, никакой старшей сестры у Хогана не было, он был единственным ребенком в семье. При обыске его дома обнаружили несколько тайников. И в одном из них — очень старые фотографии. Детские фотографии Томаса, на которых он в платье и резиновых сапогах. Цвет обуви неизвестен, фото черно-белые. Говорить о них, об этих фотографиях, Хоган отказался, насколько мне известно. Впрочем, следователям это было и не интересно, как вы сами понимаете, это мы, психологи, хотели покопаться, да адвокат Томаса, конечно, зацепился за это. Но Хоган и с ним отказался это обсуждать. — Возможно, отец его насиловал? — Кэлен не чувствовала жалости к тому, маленькому Томасу Хогану. И это, в общем-то, было странно для нее, Кэлен Амнелл. Она даже устыдилась мимолетно, осознав это вот отсутствие жалости к тогда еще невинному маленькому мальчику. Но тут же отмахнулась — и от стыда, и от этих мыслей: не до них. Прошлое уже не изменишь, а прямо сейчас по Филадельфии разгуливает маньяк, насилующий и убивающий невинных маленьких девочек. Вот что важно. — Мы тоже это предположили, — Френк покивал. — Но наверняка так и не узнали. Хотя это очень похоже на правду. И в пользу этой версии еще и то, что сам Хоган к детям не прикасался — ни к дочери, ни к похищенным мальчикам. Словно бы в его душе боролись две силы — влечение к детям и желание не быть таким, как его отец. Но, повторю,это лишь гипотеза. — Довольно достоверная, как по мне, — Мэйсон почесала кончик носа. И снова накрыла руку Кэлен своей. — Значит, Хоган заставлял мальчиков насиловать Эмилию, а сам смотрел. Слушай, Френк, они же маленькие были, одному вообще семь лет. Неужели они уже могли совершать половые акты? — Почему нет? — Льюис пожал плечами. — Могли. Вряд ли получали удовольствие, особенно младшие, но могли. Я с ними не беседовал, ими занимались детские терапевты… Так что знаю только фактуру. — Ясно. Я так понимаю, нормальными они вряд ли выросли? — Смотря что ты понимаешь под нормой, — начал было Френк, но Мэйсон перебила его, правда, без капли раздражения в голосе: — Я о нормальной сексуальности. И не делай вид, что ты меня не понял. — Ладно, ладно, — он снова выставил ладонь в примирительном жесте. И подмигнул Кэлен: — Не ведется на провокации, а! — снова посмотрел на приемную племянницу: — Да, Мэйсон, ты права. Может, кто-то из них и справился с этим, если посещал психотерапевта достаточно долгое время. Может, все трое. А может, ни один из них не справился. — То есть, гипотетически, любой из них может быть нашим маньяком? Что с ними стало после суда, Френк? Ты говорил, они попали в программу защиты? — Да. И новых имен я не знаю. — А как их звали прежде, до смены личностей, знаешь? — Кэлен подалась вперед отлепившись от Мэйсон. — Только двоих, — Льюис полез в лежащую перед ним папку, начал перебирать бумаги. — Да и то, помню, потому что сохранил листовки. Ну, знаете, их развешивают, когда ищут пропавших? Да, что интересно, все три мальчика до похищения жили в приемных семьях. После всего этого их, соответственно, тоже передали приемным родителям, только другим. Ага, вот, — видимо, найдя, наконец, нужное, он вытащил и протянул два старых, уже желтеющих листа а-четвертого формата. Мэйсон цапнула верхний, Кэлен нетерпеливо выхватила второй, глянула, замерла: можно было даже не читать имя с фамилией — с большой цветной фотографии на нее смотрел семилетний Саймон Картер, здесь, правда, обозначенный как Саймон Палмер. Кэлен выдохнула: — Саймон… смотри, Мэйсон. Мэйсон с шумом втянула воздух, помолчала. И протянула Кэлен свой лист, пробормотав мрачно: — А этого узнаешь? Кэлен бросила взгляд на фото и отпрянула. Кровь отлила от лица, а в горле пересохло, мгновенно, и губы стали сухими и словно деревянными… Кэлен облизала их, снова глянула на фото: — Ричард??? Боже… Даже отвратительное качество печати не помешало ей узнать эти блестящие карие глаза, большие и грустные, как у теленка: с листовки двадцатипятилетней давности улыбался миру совсем юный Ричард Сайфер.