Маски Савады Тсунаеши

Возможно, кто-то подумает, что тут несоответствие по времени, но все в порядке, так и надо. Здесь кто-то есть. Я повернулся, прижимаясь спиной к барьеру и оглядываясь. Чужое присутствие ощущалось каждой клеточкой тела, каждым нервом. Я чувствовал, как чужак проходит все дальше, словно разрывая тонкие стенки барьеров. Они не сопротивляются, позволяют себя сломать или раскрываются сами, пропуская его все глубже. Они поддаются так легко только одному человеку… В воздухе, если он здесь, конечно, есть, витал слабый, раздражающий запах. Опасный и смутно знакомый, даже в какой-то степени родной. А еще я чувствовал отголоски эмоций. Торжество, злость, ненависть… Грудь кольнуло болью, и на оранжевой байке стало появляться кровавое пятно. Ну, держись, фея ананасовая… Кинув печальный взгляд за барьер, за которым продолжала течь река невероятной силы, я встал на ноги. Пошатнулся, спиной опираясь о барьер, затем, слегка пошатываясь, стал ровно. Глубоко вздохнув, прикрыл глаза – так легче сосредоточиться. Окружающая темнота стала сгущаться вокруг меня, окутывая плотным коконом. Я представил, как выхожу из тела полупрозрачной тенью, как растворяюсь в темноте, становлюсь ее частью. Как плотным коконом окутываю свое тело, скрывая его от чужих глаз, сглаживая все следы. Вернуться в себя было трудно. Открыть глаза – и утонуть в темноте, такой вязкой и плотной, сдерживая дыхание. Из моего горла вырвался хрип, кровь стекала вниз по мокрой одежде. Тут трудно шевелиться, дышать. Чувствуешь себя мухой, угодившей в кисель. Смешно. Все эти правила, свойства иллюзий здесь я придумал сам. Только я управляю ими, и только я могу в любой момент изменить их. Тут можно творить все, что только в голову придет, все, что только захочешь. Здесь я единственный господин и Бог, и весь этот мир в моем полном распоряжении. Ну, по идее. Хотя сознание - штука куда более сложная и неуправляемая, чем может показаться на первый взгляд. Мои иллюзии, мысли и чувства не всегда подчиняются мне. Холодно. Я чувствую, как холод медленно забирается под одежду, холодными пальцами касается кожи, гонит по телу толпы мурашек, шевелит волосы. Горячая кровь заставляет одежду прилипать к телу, меня трясет. Мне больно физически, и я не могу ничего с этим поделать. Плохо. Тело начало обратный отсчет? Я изо всех сил старался не смотреть на барьер, на огненное великолепие за ним. Разум понимал, что это недоступно, но хотелка упорно вопила, что это принадлежит мне и я имею полное право этим пользоваться. Пламя, словно издеваясь, плескалось внизу, одним видом обещая спасение и безграничную силу. От него так и веяло спокойствием, умиротворением и гармонией. Ну что вы хотели от Неба? Чертов барьер. Откуда он, что это? Похоже на блок сознания от страха, я видел такой у мамы. Но они обычно не такие прочные… И что, неужели я боюсь? Он появился в клубах синего пламени, сжимая в руках трезубец с удлинившейся ручкой. Эффектно, не вовремя и чересчур быстро. Как он смог так быстро влезть мне в мозг? Страшно. Боль в груди и холод нарастали, я чувствовал, как мир начинает терять очертания, становиться неустойчивым. Страшно. Меня сковывал страх, я не мог заставить себя сделать шаг. Одна ошибка – и меня убьют. Я просто исчезну, растворюсь где-то здесь, а этот мир рассыплется, словно брошенный песок. Не хочу! Появившийся откуда-то ветер шевелил синие волосы, теребя хохолок на затылке. Руки в перчатках сжимали длинное древко, уперев его в «пол». Разноцветные глаза с ужасом уставились на огромный поток пламени. Успокойся, только успокойся. Я все смогу, смогу, я убью его, я сильнее…Так, теперь мой ход. Каждый шаг давался с трудом, что бесило и пугало еще больше. Хотелось выпрыгнуть из своеобразного «укрытия», взмахнуть косой и разрубить одну гниду на две половинки. Нельзя. Одна ошибка, и имя «Савада Тсунаеши» можно будет смело вычеркивать из списков жителей Японии. Шаг, еще шаг. Приближаясь к нему, подбирая место для удара… Я остановился, отдыхая. Силы стремительно уплывали куда-то, показывая, что мне осталось недолго. Кровь на одежде то и дело приковывала к себе взгляд. Руки судорожно сжимали косу, большое лезвие слегка звенело, подрагивая. Я прижался щекой к полированному древку, успокаиваясь. Я не умру. Я смогу победить, уничтожить его. Иначе и быть не может. Я попытался глубоко вздохнуть и сделал последний шаг, косой разрезая окутывающую меня маскировку. Она разрушалась с противным треском разрываемой ткани. Свист воздуха – и коса со скрежетом сталкивается с трезубцем, боль отдачи пронзает мышцы. Вывернув руку под ужасным углом, почти вывихнув плечо из сустава, оставляю царапину на его бледной щеке. И быстро отпрыгиваю назад, тяжело дыша. Больно. Кровь течет из пульсирующей раны все сильнее, и я чувствую, как с каждым толком меня покидает жизнь… - Ку-фу-фу, сознание еще не начало разрушаться? - он улыбается, безумно так, а потом атакует меня. Даже не пытается применить иллюзии, просто взмахивает трезубцем на манер копья, пытаясь опять пронзить меня насквозь. Прекрасно понимает, что я сейчас пламя призвать не смогу, а такая битва уничтожит меня быстрее. Если разрушится сознание – разрушится и тело иллюзиониста, у нас они связаны слишком сильно. Ну что ж, поиграем по твоим правилам, Мукуро… Холод отступает, сменяясь диким, до боли, напряжением в мышцах. Мне опять тяжело дышать, я почти ничего не вижу, кроме блестящего лезвия трезубца. Отразить, чувствуя всем естеством, как снова сталкивается со скрежетом наше оружие, сталкивается всего на мгновение. А затем шаг, бросок вперед, описывая широкий полукруг, отталкиваясь ногой от «пола». Разрезать одежду, концом отточенного лезвия мазнуть по его телу и, привычно болезненно гася инерцию, нанести еще удар, и еще, короткими, резкими движениями, не щадя себя. Только бы ранить, уничтожить его, заставить исчезнуть. Убить. Помирать, так с песней…. Удары сыпались на Мукуро со всех сторон, он еле успевал отражать их. Оранжевые глаза противника остекленели, лицо исказила какая-то странная гримаса – словно Тсуна не знал, безумно улыбаться ему или выражать вселенскую скорбь, и изобразил нечто среднее между этим. Кровь из раны ярким пятном растекалась на его байке, штанах. Пятно расползалось прямо на глазах, темное и блестящее, влажное. То, что рана проявилась и в сознании, означало, что уже крайняя стадия, сознание скоро начнет разрушаться. Но этот безумец словно не осознавал свое плачевное положение, двигаясь невероятно быстро и без труда размахивая косой. Тсуна сам приближал себя к черте, но явно намеревался взять с собой и иллюзиониста. Ну, уж нет. Мукуро оставалось только неуклюже уклоняться, выжидая момент. Надолго убийцу не хватит, иллюзионист это знал точно. Он чувствовал, как подрагивает и становится зыбким чужой мир, как начинает разрушаться его ядро – тело Тсунаеши. Осталось совсем чуть-чуть до первой и последней ошибки. Убийца собьется с ритма, оступится, и вот тогда-то Мукуро и нанесет свой удар… Последний для Тсунаеши-куна, как ни прискорбно. Внезапно убийца замер прямо посреди движения, а мир содрогнулся. Ну все, пора. И Мукуро рванул вперед, ударяя трезубцем в то же самое место, чтобы уж наверняка … Я не понял, как это произошло, но в одно мгновение боль, игнорируемая в горячке боя, стала невыносимой. Тело в один момент словно онемело, перестало слушаться. Я запнулся на середине движения, а затем начал падать вниз, медленно, словно сквозь нечто вязкое. Мир содрогался, показывая, что я перешел черту. Все. В тело с чавкающим звуком вновь вошла ледяная сталь трезубца… Вот и конец. Мукуро увидел, как Савада падает, постепенно растворяясь. Еще бы, с пронзенным сердцем так долго не живут… Иллюзионист глубоко вздохнул, отряхивая трезубец от крови, отпуская руку и… вдруг начал падать вниз сам, с ужасом смотря, как появляется ярко-синяя нить между ним и Тсунаеши и как неумолимо она тянет его за собой… Они упали на барьер, и он разлетелся на тысячу осколков, а два тела рухнули вниз, в бушующий поток пламени… Киоко глубоко вздохнула, стоя перед входной дверью и держась за ручку. Пальцы нервно дрожали, капля пота скатилась по виску. Часы, висящие на стене за спиной, громко тикали, неумолимо отсчитывая время. Пора. Пора идти в школу, иначе она опоздает. Пора наконец-то принять, что ей придется жить в этом жутком мире, и сделать первый шаг. Пора кардинально изменить, исковеркать свою жизнь, в попытке сохранить ее это тело для другого, но самого близкого ей человека. Для второй частички ее сознания. Для самой себя? Ей не хочется выходить из дома, не хочется покидать его ненадежные стены. Ей невероятно страшно шагать наружу, в тот ужасный мир, который практически уничтожил ее второе я. Она пыталась убедить себя, что все не так уж плохо, как кажется, что в этом мире есть куча хороших людей. Не получалось. Этот мир был ужасен хотя бы тем, что в нем существовал ОН. Киоко ненавидела ЕГО всеми фибрами души. Она помнила, что ОН спас их, но ОН же уничтожил настоящую Киоко. Легко и непринужденно, словно таракана раздавил. Уничтожил специально, а потом еще ломал комедию, изображая скорбь… Интересно, что лучше, служить этому чудовищу или умереть? Она не знала. И от этого ненависть в нему только увеличивалась. А вместе с ней и страх, страх умереть, страх оказаться в новом, известном лишь по чужим воспоминаниям, но абсолютно точно жутком мире… Именно поэтому она и стояла в нерешительности, держась за ручку двери. Стены дома кажутся хоть каким-то, пусть хлипким и тонким, но барьером, защитой. Глупо. От НЕГО ее ничто и никто не защитит. Раз он уж достал их с Киоко там, куда по идее не может проникнуть никто, так что ему стоит сломать эти тонкие бетонные стены? Кем надо быть, чтобы так просто пробраться в голову человеку? Какими силами обладать? Она знала о нем только одно – он чудовище. Лицемерное, лживое и безжалостное чудовище. Чудовище, которое почему-то заинтересовалось ею, обычной девочкой с раздвоением личности… Может, он екай? Но тогда зачем она ему? Он заставил ее выбраться на свет, заменить место настоящей Киоко. Красивый монстр с оранжевыми глазами… Ей стали сниться кошмары с его участием. Из неуклюжего, мелкого неудачника он превращался в красивого и опасного убийцу. Снова школьный коридор, бесчувственная Хана рядом и он, с диким оскалом убивающий людей. Окутанный красным светом заката, с кровью на одежде, он приближался к ней, а его лицо замирало напротив ее лица, и… она просыпалась. И так уже три ночи подряд. Настоящая Киоко лежала там, в постели из трав посреди ночной степи. Почти погибшая, почти потерянная для этого мира. И вторая Киоко жутко завидовала своей второй личности. В доме не было никого. Мама развешивала белье на заднем дворе, папа ушел на работу, а брат еще часа два назад убежал на экстремальную пробежку. Он хотел проводить ее до школы, но она отказала ему… Пустота давила на нее, пугала. Неумолимо тикали часы, отсчитывая ускользающее время. Надо идти… Рука решительно сжимает ручку двери и опускает ее вниз. Дверь распахивается с легким скрипом, впуская внутрь прохладный воздух и лучи солнца. Пора. Она не может прятаться от НЕГО, да и от всей жизни вечно. Не может, как бы ей не хотелось… Она пока не может умереть. На улице было прохладно. Девушка поудобнее перехватила ремешок сумки, спускаясь по ступенькам и, прищурившись, вглядываясь в ясное небо. Махнула и улыбнулась рукой выходящей из-за угла маме, а затем пошла по дороге, рассматривая спешащих на работу людей. Жадно ловила все новые и одновременно знакомые ощущения, пытаясь насладиться этим моментом. То ускоряла, то замедляла шаг, стараясь то не опоздать, то прийти как можно позже. Ведь, когда она войдет в школу, все изменится… -Киоко! – знакомый и одновременно чужой голос окликнул ее, заставив вздрогнуть. Хана. Лучшая подруга и «няня», строгая и все понимающая Хана. Только не это, только не она… Не сейчас. Брюнетка радостно махала руками, словно ветряная мельница, приближаясь к подруге. Люди провожали ее удивленными взглядами, но девушке было все равно, она продолжала радостно выкрикивать имя подруги. Солнце блестело на ее густых волосах… Сердце Киоко сжалось от ужаса и ухнуло вниз, обрываясь. Наверно, она так даже ЕГО не боялась, как Хану. - Хана, - девочка несмело улыбнулась, стараясь скрыть панику. Почему ей так страшно, ведь это ее лучшая подруга? Почему? Почему так сжимается от ужаса сердце? Ей казалось, что Хана сразу поймет, что она не Киоко. Поймет и отвергнет, не захочет общаться. Уйдет навсегда… Нет, не надо, пожалуйста. Только не это. Хана широко улыбалась, подбегая и буквально пожирая глазами подругу. Она сильно осунулась и побледнела за те дни, что Киоко болела, но сейчас просто светилась изнутри от радости. На щеках появились ямочки от улыбки, а глаза просто сияли, несмотря на круги под ними. Что делать? Она ведь обязательно поймет… Киоко не успела придумать что-либо, внезапно вскрикнув от резкой боли в сердце. Нелепо скорчившись и схватившись за грудь, она упала на асфальт, широко раскрытыми глазами уставившись на солнце. Жуткий крик Ханы ввинтился в уши, но постепенно затихал, словно кто-то медленно выключал звук. Что произошло? Почему ей так больно сейчас? Угасающее сознание внезапно озарилось вспышкой понимания. Больно не ей, но кому? - Тсунаеши?