Маски Савады Тсунаеши

Ямамото никогда не задумывался о сущности страха. Он четко знал, что он боится – например, темноты, замкнутого пространства, зомби – и принимал это как должное, не заостряя внимания на этом. Страх был у всех без исключения людей, он обычно накатывал волной, резкой и неотвратимой, а затем исчезал. Растворялся, уходил, оставляя после себя смутные, блеклые воспоминания, не способные передать саму суть этого древнего чувства, которое родилось, наверное, даже раньше человека. Такеши никогда раньше и не боялся по-настоящему. Так, что сердце билось внутри грудной клетки испуганной птицей, так, что тело сотрясала неконтролируемая дрожь, а в голове билась лишь одна мысль – бежать… Тогда, несколько дней назад, он легко принял то, что Тсунаеши совершил убийство. Очень легко. Может, он просто не поверил этому до конца – тела он не видел, процесса убийства тоже. Это было словно проявление лицемерия. Ну, убил и убил, и что? Люди вообще каждый день умирают, да и в прошлом Ямамото знал много убийц. Убийство представлялось чем-то эфемерным и нереальным, словно произошло не здесь, не в этой реальности, а убийцей был кто-то другой… Но сейчас все было не так. Наблюдать, как сплетаются из тумана реалистичные сцены убийств, было жутко, очень-очень жутко. Почему-то было совсем не так, как при просмотре фильмов – он четко понимал, что это живые люди, и они не встанут с земли, когда выключат камеру на съемочной площадке, и стилисты не начнут стирать с них потоки нарисованной крови… Это было взаправду. По-настоящему. И он очень тесно общался с виновником этих смертей… Тсуна убивал по–разному – косой, огнестрельным оружием, даже ядами – и все это с разными выражениями лица. Не скрытые маской губы то презрительно кривились, то складывались в саркастичную, а порой и совершенно безумную усмешку. Только одно оставалось неизменным – едва заметная дрожь тонких пальцев. Их было много, чересчур много. Савада в видениях убивал то одного человека, то десяток – и все с легкостью, играючи, небрежным движением лезвия устрашающей косы… Ямамото боялся, потому что впервые четко, с кристальной ясностью осознал, кто такой Тсуна. Что он не странный мальчик, который якобы (ибо Такеши так и не поверил до конца) убил кучу человек, а самый настоящий убийца. Хладнокровный и явно не совсем психически здоровый. Потому что спокойно убивать в таком возрасте может только ненормальный. Гокудера тоже боялся, но боялся совсем по другой причине. Убийц он повидал в жизни явно больше, чем Ямамото – японские якудза по сравнению с итальянцами были ангелами во плоти. Взять хотя бы его сестричку, Бьянки, которая норовила отравить даже свою семью. Да и самому убивать приходилось. Но Хаято куда лучше, да и не понаслышке знал, на что способны умирающие иллюзионисты. После встречи с одним таким двое из его семьи навсегда загремели в психушку – причем в отделение для особо буйных. Их невнятные, но полные муки и боли вопли, вытаращенные в ужасе глаза, долго, очень долго снились ему в кошмарах. Естественно, оказаться в таком положении самому очень не хотелось. Сами же сцены убийств, очень реалистично демонстрируемые странным туманом, вызывали легкую неприязнь и восхищение – но никак не страх. На трупы сын главы мафиозной семьи насмотрелся уже в раннем детстве. Воспоминания, сначала показываемые жалкими отрывками, становились все полнее и кровавее. Савада Тсунаеши, казалось, жил только убийствами – они проносились перед глазами вереницей видений, полных крови и темноты. А еще тишины. Ни одна жертва почему-то не кричала. Лишь остекленевшие глаза таращились вверх слепым взглядом… Тсуна «работал» не очень аккуратно – от людей оставались кучи мяса или, на худой конец, довольно-таки изуродованные трупы. Кажется, излишняя зрелищность и кровавость доставляла ему особое, болезненное удовольствие, которое выражалось лихорадочным блеском глаз и норовящими растянуться в усмешке губами. Он явно воспринимал все несерьезно, как забавную игру – или просто давно слегка сошел с ума. Впрочем, это было почти что одно и то же. Обоим «зрителям» было страшно. Гокудера как клещ вцепился в Ямамото, причиняя ему боль, которую Такеши даже не заметил. Подрывнику казалось, что стоит только разжать пальцы, отпустить теплую руку бейсболиста – и случится непоправимое. Он умрет, растворится в воспоминаниях – да что угодно, но этого нельзя будет изменить. Как же было страшно… А еще он устал. Дико, невероятно устал и был уже не способен воспринимать проносящиеся перед ним картины. Если бы его попросили описать то, что он видел – он бы не смог. Это надо чувствовать… Память Десятого – нет, Савады Тсунаеши – оказалась невероятно мрачной и кровавой, заполненной болью и редкими проблесками светлых воспоминаний, связанных с матерью или друзьями. Гокудера даже не вникал в события, разворачивающиеся перед ним – они слились в бесконечную вереницу убийств, чужого отчаяния и иногда вспыхивающего среди них безумного веселья. До Хаято четко дошло только одно – только первые несколько убийств были необходимы. Все последующие не имели никакого, абсолютно никакого смысла, не могли оправдываться с точки зрения морали… Хотя какая мораль в убийствах? Перед ними разворачивалась картина чужой жизни. Неполные обрывки, в основном воспоминания убийств, но они давали составить полную картину. Хаято искренне надеялся, что это именно обрывки, а не вся жизнь Тсунаеши. В голове истерично билось, что так жить нельзя, нельзя… Как жить? И что происходит перед глазами? Словно кто-то стирает память сразу после просмотра, убирая четкие картины – но оставляя знание. Пугающее знание чужой жизни, всей, словно это случилось с тобой… Знание, не объясняющее мотивов, не оправдывающее поступков. Просто знание. «Черт возьми, Десятый… Почему?» Почему он продолжает убивать? Ведь нет никакого смысла в этом, ему незачем это делать. Просто незачем… Незачем? - Если бы вы были живы, Десятый, я бы вас об этом спросил… - едва различимый шепот в никуда. Отчаянный, полный надежды, тихий, словно последний в слишком короткой жизни… И вдруг, словно подчиняясь этим словам, туман медленно начал истончаться, растворяясь. - Что произошло? – жалкий хрип, почти не похожий на человеческую речь, сорвался с губ Ямамото. Гокудера не ответил, приваливаясь к теплому телу Такеши и устало прикрывая глаза. Если бы он знал… В лица ударил луч света, яркий, словно прожектор, безжалостно освещая, заостряя их черты. Рука Гокудеры взметнулась вверх, прикрывая прищуренные, полуослепшие зеленые глаза от этого безжалостного света, отбрасывая густую черную тень в форме ладони. Свет замигал, лихорадочно, хаотично, не подчиняясь никакому ощутимому ритму. А потом разбился на сотню цветных лучей, собираясь вокруг сгорбленных фигур странным ореолом, заметался вокруг, теряясь в возникшей вокруг бесконечности. Он искрился и переливался, мигая и двигаясь все быстрее и словно собираясь в какую-то картину. Парни закрыли глаза, не способные более выдерживать эту хаотичную пляску – а когда открыли, под ними бесновалось в бессильной злобе протянувшееся до самого горизонта море… Лестницы и лестничные пролеты казались бесконечными. Ступени ложились под ноги, уводя теперь только вниз – глубоко в черноту, в поддернутую дымкой тьмы бесконечность, в которой едва различимо сверкало что-то. Туда, все дальше и дальше, глубже вела эта бесконечная череда крутых лестниц из темного камня, который крошился под легкими девичьими шагами… Они то шли, то бежали – вместе, друг за другом, отставая одна от одной только на шаг. Попыток разделиться, бежать в разные стороны не было – лестница вела вниз. Только вниз… Неясно, когда стало так пугающе тихо. В одну минуту все звуки словно отрезало, не слышно было даже их собственного дыхания. Казалось, что материальным осталось только одно – эта проклятая, ведущая неизвестно куда лестница. Надо было просто бежать, бежать все дальше, туда, вниз… К свету. Ведь это свет там, внизу? Пальцы рук плотно переплелись, ладони соприкасались. Жалкая попытка не потерять единственное живое существо в этой плотной тишине. Цепляясь друг за друга, бежать вперед, без цели и смысла просто надеясь на то, что неясный блеск внизу окажется светом… Внезапно завыл, засвистел воздух вокруг, впутываясь в волосы, развевая одежду. Ударил по лодыжкам и продолжил подниматься вверх, пригибаясь к ступеням. Принес с собой запах соли и сырость воды, а так же неясный шум беснующихся волн… Темнота со странным блеском в ней скакнула навстречу, к самому лицу – и расступилась, открывая странную картину. Ревело объятое бурей море, поднимало громадные волны до темных, покрытых свинцовыми тучами небес. А волны падали вниз, рассыпались тучами тяжелых брызг, но не доставали до странной темной площадки, островка спокойствия среди бушующей стихии, на котором неподвижно стояла одна человеческая фигура. Вторая же, стоя на коленях у самого края, тянулась к воде… Стоило только ногам девочек коснуться площадки – и она растаяла, словно дым. Вода приняла всех четверых в свои объятия… Киоко вскрикнула, мгновенно глотнув соленой воды. Неосознанно потянулась вперед, коснулась чего-то кончиками пальцев и крепко ухватилась за это нечто, сильнее стискивая ладонь Хром другой рукой. Перед глазами мелькали цветные вспышки, свербело в носу. Она пыталась плыть, но безжалостные волны бросали ее туда-сюда, не давая даже пошевелиться нормально. Оставалось только крепче сжать пальцы… Вода была везде. С первого же мгновения забилась в рот и нос, просочилась сквозь закрытые веки. Гокудера дернулся от неожиданности и широко распахнул глаза. Соль обожгла их, нестерпимо защипала, но не смогла заставить закрыть. Он все еще видел, пусть размыто и нечетко, но видел два темных пятна, похожих на человеческие фигуры. Как они оказались в воде, почему – все это было не важно. Он чувствовал, что ему необходимо дотянуться туда, вперед, к размытому темному пятну, и в то же время не отпускать руку Ямамото. Глаза уже не видели ничего, бешено стучала кровь в висках и огнем боли горели легкие, а пальцы зачерпывали лишь воду. Рвануть вперед, из последних сил преодолевая сопротивление воды и таща за собой странно тяжелого Ямамото – и пальцы сомкнутся на чужом скользком запястье. Толщу воды прошила яркая оранжевая вспышка, на мгновение осветив шестерку держащихся за руки подростков. А затем свет стал слишком ярким, ослепил едва видящие от воды глаза, и какая-то неведомая сила рванула их вверх… И Гокудера закашлялся, вдыхая внезапно появившийся воздух и отплевываясь от воды… воды, которой здесь не было. Было что-то твердое под ним, воздух и легкий ветерок, невыносимый запах гари с металлическим послевкусием крови – а воды не было. Вообще. Зеленые глаза недоверчиво распахнулись, он повернул голову, осматриваясь. Обгоревший черный пол, покрытые копотью стены, два отплевывающихся от несуществующей воды человека – и лежащий в луже крови Десятый с широко распахнутыми, осмысленными янтарными глазами. Перемазанный в золе и крови, невероятно бледный, дышащий хрипло и прерывисто – но живой, живой… - Десятый! – Хаято радостно кинулся вперед, но за шаг до Тсунаеши замер, словно наткнувшись на стену. Из-под узкой ладони, лежащей на ране, все еще толчками выплескивалась красная кровь…