A Deep Breath

В комнате было темно, а единственный источник света, маленькая настольная лампа, был накрыт сверху толстым черным свитером, так что раздражающий желтый свет озарял только то небольшое пространство, на которое его хватало, и совсем не попадал на мое лицо. Щеки неприятно стягивало из-за недавно высохших на них слез, и это раздражало бы меня, если бы мои мысли не были заняты чем-то более серьезным, чем дискомфорт. Я смотрел отсутствующим взглядом в темноту, не ощущая ровным счетом ничего. Мне было почти безразлично все на свете, и единственное, что действительно привлекало мое внимание, было невидимо, сокрыто где-то внутри, между ребрами, недалеко от сердца. Это место болело, причем настолько, что я едва ли мог дышать. Я чувствовал, как вместо чего-то неизвестного там появляется черная дыра. Она поглощает все хорошее и плохое, что только во мне было, оставляя лишь пустоту. А она играла роль кислоты и разъедала меня изнутри. Медленно и мучительно больно. Я смотрел в противоположную от моей кровати стену и в обратной последовательности воспроизводил — уже вчерашний — день, от вечера к утру. Что-то внутри меня ломалось каждый раз, стоило вымышленной пленке остановиться на пробуждении в кровати Джерарда. После каждой «поломки» боль в груди становилась на десятую долю больше предыдущей. Сейчас я находился на отметке «бесконечность».

***

Засыпая в объятиях друга, я, где-то на задворках сознания, ожидал приятное пробуждение, какое обычно бывает в мелодрамах. Однако все было ровно наоборот. Я проснулся от весьма грубых толчков в плечо и похлопываний по щекам. Джерард нависал надо мной, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. — Просыпайся, мать твою! Мы опаздываем! Часы показывали половину седьмого утра, и я поначалу действительно не понимал, для чего нам просыпаться в школу так рано, да еще и паниковать по поводу опоздания. Однако затем я вдруг вспомнил, что именно утром у нас с Джерардом занятия легкой атлетикой, и поторопился одеться. К счастью, до школы мы дошли довольно быстро, у нас еще оставалось время, чтобы сменить одежду, но это не совсем меня обрадовало, поскольку… поскольку Джерард не проронил ни слова по дороге к учебному заведению и не сказал ничего, когда мы оказались на тренировочной площадке. Его молчание причиняло мне почти физическую боль, и тогда, еще утром, мне казалось, что больнее быть не может. К вечеру я понял, насколько глубоко ошибался. Как только мы оказались на стадионе, Джерард сразу же начал тренировку, не дожидаясь распоряжений учителя. Он быстро дошел до линии страта, а затем побежал. Он бежал быстро и легко, ноги несли его вперед в определенном ритме, а дыхание даже не сбивалось. Поначалу я пытался догнать его, чтобы быть наравне с ним, но буквально через минуту понял, что слишком слаб для него. Острая боль в боку и одышка не позволили мне даже догнать его, и от этого мне стало вдвойне печальнее. Я замедлился и пошел обычным шагом, восстанавливая дыхание и снова ныряя в омут мыслей. Я надеялся, что мы с ним поговорим, обсудим вчерашний вечер и все, что тогда произошло и, может быть, повторим кое-что оттуда. Наркотик под названием Джерард был настолько силен, что ломка начиналась мгновенно, и она действительно ломала. Несмотря на то, что в последний раз я употреблял его сравнительно недавно, мне хотелось еще. Еще больше и дольше. Однако, как бы сильно не было мое желание, я не мог позволить себе просто так взять и ворваться в личное пространство друга, начать удовлетворять свои потребности без его согласия. Поэтому мне оставалось наблюдать за тем, как он отдаляется от меня, во всех смыслах этой фразы. Как бы грустно это ни звучало, это действительно было так. Несмотря на то, что о дружбе я не знал ровным счетом ничего, я понимал, как обычно в ней образуется пробел, эдакая опухоль, которая растет невероятно быстро. Через месяц — максимум — она выедает всю так называемую дружбу, не оставляя после себя ничего, или же разбрасывает по уголкам остатки: какие-то обиды, ненависть, злость… Я сам проходил через это, знал, как это действует, поэтому и пребывал в отчаянии. Процесс был запущен, и ничто не могло его остановить или замедлить. Сначала мы молча будем ходить от дома до школы, затем потеряем темы для разговора, перестанем рассказывать друг другу последние события, приключившиеся с нами, а после и вовсе прекратим общение. Именно так я разрывал нашу с Джорджем связь пару месяцев назад, а теперь содеянное вернулось ко мне бумерангом. Разница лишь в том, что Джерард мне гораздо дороже, чем я когда-то был Джорджу. Он для меня — нечто большее, чем просто способ избежать одиночества и неплохо провести время. Когда тренировка закончилась и Джерард подбежал к выходу со стадиона, его настроение было заметно выше, чем ранее. Лоб блестел от капелек пота, а дыхание было сбито; он делал глубокие вдохи и выдохи в попытке отдышаться и постоянно облизывал быстро высыхающие губы. В его взгляде было что-то странное: блестящее и искрящееся. Нечто подобное я наблюдал в лагере в один из дней, но картинка воспоминаний была слишком мутная для того, чтобы знать наверняка, не ошибаюсь ли я. — Айеро, сегодня ты много халтурил, значит, в следующий раз все отработаешь, — раздался сзади бодрый громкий голос преподавателя. - Уэй, а ты — молодец! Не ожидала от тебя, — подойдя ближе, она похлопала Джерарда по плечу и, добро улыбнувшись, пошла в тренерскую. Джерард самодовольно ухмыльнулся, а затем перевел утомленный и вместе с этим игривый взгляд на меня. — Ты не бегал? — спросил он. Я в ответ покачал головой и опустил взгляд вниз, начав пристально вглядываться в землю под подошвой. Стало стыдно: я не сделал того, что ожидал от меня Джерард, и это заставляло меня чувствовать себя вдвойне хуже. Не только разозленным и обиженным, но еще пристыженным и виновным. — И даже не прыгал и не делал всего остального, что там обычно делают? — Я снова качнул головой, а Джерард поджал губы. Будто бы это была его вина в том, что я такой слабый. — Прости, я совсем забыл о тебе. Мне стоит быть внимательнее в следующий раз. Нет проблем, все хорошо. Это нормально, когда люди забывают друг о друге. О друзьях, например. Или о тех, с кем в лагере играли в счастливую парочку. Или сразу о двоих в одном лице. Ничего, все в порядке, Джерард. Я был готов к тому, что обо мне рано или поздно забудут, потому что я не из тех, кто остается в памяти надолго и не из тех, кого вообще можно запомнить. Я — никто.

***

Уроки начались довольно скоро, через пятнадцать минут после того, как мы с Джерардом переоделись. И на истории, и на английской литературе я только и делал, что вгонял себя в еще большее отчаяние. Чем глубже я в него погружался, тем более раздраженным становился. Каждый шорох, шепот, каждая случайно брошенная фраза и не совсем аккуратный вздох выбешивали меня — буквально все звуки действовали мне на нервы. Если бы я был в комнате с толстым стенами совершенно один, то я вырвал бы и свое сердце тоже, потому что его стук показался бы мне слишком громким. Мне хотелось абстрагироваться от всех своих мыслей, от всего, из чего я состою, и побыть в полном одиночестве хотя бы пятнадцать минут. Это было мне жизненно необходимо, словно воздух, но я не мог получить это. К сожалению. Во время дискуссий об одном из произведений очередного классика мне захотелось закричать так громко, как только я смогу, чтобы весь класс в секунду замолк и дал мне побыть в тишине и, желательно, наедине с собой. Я едва слышно прошипел о своем желании сквозь плотно стиснутые зубы, но тут же пожалел об этом. Как и о том, что Джерард захотел сегодня сесть со мной. Он прекрасно расслышал мои слова и мгновенно встрепенулся. Нахмурив черные брови, он взволнованно посмотрел на меня. — Фрэнк, ты в порядке? — спросил он, продолжая с волнением в глазах смотреть на меня. Вместо ответа я лег на сложенные на парте руки и спрятал в них свое лицо. Через секунду я почувствовал теплое прикосновение руки на своем плече и легкую волну спокойствия. Через ткань кофты и кожу тепло проникало в мои вены и стремилось к сердцу, согревая его. Однако этого было слишком мало, чтобы растопить его полностью. Я вспомнил все причины, по которым я пребываю в таком состоянии и снова зажегся ярким пламенем ярости. Одним резким движением сбросив руку Джерарда со своего плеча, я поднял голову и, не поворачиваясь в его сторону, прошипел: — Не прикасайся ко мне. Я буквально услышал его недоумение, но решил не обращать на это никакого внимания, лишь быстро встал со своего места и, сбросив тетрадь вместе с учебником в рюкзак, покинул кабинет, сопровождаемый звонком с урока. Я был на взводе. Каждая клеточка моего тела отчаянно желала схватить Уэя за грудки, хорошенько встряхнуть его и, может быть, ударить парочку раз. Мне хотелось накричать на него, спросить, почему он так поступает со мной, а затем искусать его губы, таким образом передав ему всю ту боль, что я испытывал благодаря ему. Мой путь лежал к крыше школы, нашему с Джерардом излюбленному месту. На тот момент я даже не думал о том, что он пойдет за мной, мне просто хотелось поскорее покинуть людное место и оказаться подальше от остальных школьников. Открыв массивную дверь, я прошел вперед и сел на свое обычное место, прикрывая глаза и делая глубокий выдох. До слуха донесся едва слышимый скрип все той же двери и шорох подошвы кед по поверхности крыши. Я сделал вид, что проигнорировал появление Джерарда, но внутренне напрягся, не представляя, каковы будут его действия. Он спокойно подошел и тенью навис надо мной. Я чувствовал на себе его тяжелый, хмурый взгляд, и это заставляло меня волноваться еще больше. — Уже успокоился, или все же набросишься на меня с кулаками, если я сяду рядом с тобой? — спросил он с толикой сарказма, однако голос его был тверд, и в нем чувствовались нотки раздраженности. Я кивнул головой, не в силах произнести ни слова. — Какого черта с тобой происходит?! — вместо того, чтобы сесть, Джерард схватил меня за запястье и потянул на себя, таким образом поднимая с места и ставя ровно перед собой. От неожиданности я распахнул глаза, удивленно смотря на него. Он же, в свою очередь, прожигал меня обозленным взглядом, явно им говоря: «Я ненавижу то, как ты себя вел сегодня утром». — Я… я не знаю, — промямлил я, сжимаясь в его руках, словно червь, в которого ткнули иголкой. Отвратительное сравнение, но именно так я себя и чувствовал на тот момент. Джерард, не переставая крепко держать меня за грудки, стал наступать на меня, спиной ведя к двери крыши. Я очень надеялся, что она была закрыта, поскольку мне совсем не хотелось катиться кубарем по лестнице, а затем страдать от боли и умирать, сгорая в агонии. Сквозь ткань кофты я почувствовал холод двери и нервно сглотнул. Джерард выглядел в моих глазах кровожадным зверем, хищником; я же чувствовал себя кроликом, загнанным в угол. Вот-вот — и мое сердце разорвется. Не прерывая со мной зрительный контакт, Уэй приблизился к моему лицу и, глядя прямо в глаза, яростно прошептал: — Никогда не позволяй себе думать, что ты имеешь право шипеть на меня и огрызаться. — Я снова тяжело сглотнул, продолжая испуганно смотреть на друга, а он все же отстранился от меня и слегка ослабил хватку, позволяя сделать глоток воздуха. — Я — первый человек, которому ты можешь довериться без единой доли сомнения. Именно я, а не ты сам и — уж тем более — не твои родители. Я подам тебе руку помощи, когда ты будешь задыхаться от боли и отчаяния. Я вытащу тебя из океана твоих же ошибок, — Джерард отпустил меня и сделал один шаг назад. — Так что лучше тебе успокоиться и выйти из образа истеричной злобной суки, который тебе совсем не идет, — закончив говорить, Джерард поправил сумку на своем плече и, оттолкнув меня в сторону от двери, вышел на лестницу. — Джерард, постой! — Я слышал, как он заскрипел зубами, но все же повернулся ко мне, выжидающе окидывая беглым взглядом. — Прости я… я сам не понимаю, что на меня нашло. Не могу контролировать свои эмоции и действия, кажется тоже, — отчаянно краснея и постоянно отводя свой взгляд в сторону, проговорил я. Мне было страшно смотреть на него: все боялся, что, стоит мне только взглянуть, как его кулак сразу же впишется мне куда-нибудь в скулу. Все было из-за того, что всего его тело находилось в напряжении и напоминало мне натянутую струну гитары или тетиву лука. Одно неверное движение — и все накроется, но, вопреки всем моим ожиданием, он расслабился. Черты лица смягчились, а на губах даже заиграла мягкая скромная полуулыбка. — Так… ты простишь меня? — вместо ответа Джерард сделал шаг мне навстречу и, закрыв дверь позади себя, обернул свои руки вокруг моего тела, мягко прижимая к себе. Будто вовсе и не было моих утренних помутнений рассудка и этой стычки, случившейся менее пяти минут назад. Я обнял его в ответ, чувствуя, как мое тело расслабляется в его руках и весь внешний мир уходит на задний план. Идиот. Господи, какой же я идиот. — Фрэнки-Фрэнки, — хрипло рассмеялся Джерард, - ты, серьезно, подумал, что я вот так вот брошу тебя здесь? Садись, мы ведь с тобой даже не завтракали. Мы с Джерардом прошли вперед, но на этот раз сели с обратной стороны двери, на место, где нас не будет видно ни с одного ракурса. Только после того, как друг напомнил мне о завтраке, я почувствовал, как, на самом деле, был голоден. — Ты успел взять нам завтрак? — удивленно спросил я у Джерарда, голодным взглядом прожигая сэндвичи в его руках. — Конечно нет! — воскликнул он. – Я, по-твоему, супер-мама, успевающая делать все на свете? Пока ты тут психовал, я заскочил в столовую и кое-что оттуда взял, — ответил Уэй, а затем добавил: - Нет, я ничего не крал. Фрэнк, какого ты обо мне мнения? — Прости, просто должен был убедиться, — хохотнул я, принимая из рук Уэя сэндвич и бутылочку газировки. Мы молча наполняли свои желудки не совсем полезной и здоровой едой. Каждый из нас думал о чем-то своем и, думаю, делал какие-то выводы. По крайней мере, я именно этим и занимался. Сначала я снова хотел обвинить себя в своей тупости и таком феерически-тяжелом поведении, но вовремя остановился и решил подумать о чем-то более важном. Например, о том, как набраться смелости и, наконец, поговорить с Джерардом. Это было просто необходимо сделать, иначе все рискует стать лишь кучкой пепла, которую легко будет развеять малейшим дуновением летнего ветра. «Я — первый человек, которому ты можешь довериться без единой доли сомнения. Именно я, а не ты сам и — уж тем более — не твои родители». Возможно, все дело во мне? Может, стоит просто доверять близким чуть больше? Да, Джерард прав, именно он станет тем, кто построит меня заново. Он не из тех, кто будет смеяться во время обсуждения серьезных вопросов и отвечать на признания в любви чересчур грубо или даже саркастично. Значит, я не должен бояться задать ему интересующие меня вопросы и получить ответы? Нет, не должен. Пора. — Джерард, могу я… — Да, Фрэнки? — Я хочу… — я все никак не мог произнести даже вступительное предложение, после которого должны были последовать вопросы; уровень трусости во мне стремился к самой высокой отметке на воображаемой шкале. — Фрэнк, говори. Ты ведь помнишь, что я сказал тебе сегодня? Можешь мне довериться, — Джерард накрыл мою трясущуюся руку, покоившуюся на колене, своей ладонью и с добротой в глазах посмотрел на меня. — Ох… Я хотел поблагодарить тебя за завтрак и вообще за все, что ты сделал для меня, — быстро выдал я, мысленно отвешивая себе подзатыльники за нерешительность. — А, — Уэй выглядел разочарованным, — да не за что. Мне вовсе не тяжело.

***

Голова была абсолютно пуста. Ноутбук, лежавший на моих коленях, наполнял комнату тихими звуками песен, а я просто прожигал его экран взглядом, желая напрочь забыть все, что сегодня произошло в школе. — Фрэнк, спустись, пожалуйста, сюда! — услышал я голос матери, доносившийся с первого этажа. Тяжело вздохнув, я поставил воспроизведение на паузу и покинул комнату, заранее зная, для чего Линда позвала меня к себе. — Да, мам, — я прошел на кухню и сел на один из стульев, принявшись рассматривать ее. Как и обычно, она готовила ужин и что-то напевала себе под нос. Иногда я поражался ее стойкости, поскольку она была тем самым членом нашей семьи, которого рутина поглотила больше, чем всех остальных. Каждый ее день был в точности похож на предыдущий, и любой другой человек уже давно сошел бы с ума от этой цикличности. Любой другой, но только не Линда. Ей, похоже, все это нравилось. — Почему ты даже не рассказываешь, как прошел твой день? Ты ведь знаешь, что мне интересно, — она с теплотой посмотрела на меня и, убрав противень в духовку, села напротив. — Ничего особенного не было, как-то нечего рассказывать, — уклончиво ответил я. — А как же ваша исследовательская работа с тем мальчиком? И первое занятие по легкой атлетике? Моя мама относилась как раз к тому типу родителей, которые действительно слушали, что им рассказывают их дети, и запоминали это. Она постоянно интересовалась моими успехами и задавала вопросы наподобие: «Что нового в школе?». В целом, это было неплохо, потому что я всегда мог поговорить с ней на волнующие меня темы, будучи уверенным в том, что она внимательно выслушает меня и даст совет. Но чаще всего это жутко раздражало, потому что именно по такому дурацкому принципу устроен весь наш гребаный мир: те, у кого есть внимание, сторонятся его, а те, кому его не хватает, привлекают его самыми разными и изощренными способами. Я принадлежал к первой группе людей, и, думаю, был гораздо счастливее второй. Как по мне, лучше избыток внимания, чем его недостаток, потому что второе практически всегда доводит до депрессии, но сейчас не об этом. — Все хорошо. Занятия прошли довольно неплохо, а за исследовательскую работу мы получили высший балл, — улыбнувшись, ответил я. — О, да этот парень хорош в химии, не так ли? — Да, думаю, так и есть, — смущенно ответил я. Отчего-то создавалось впечатление, что она знает о моих чувствах к Джерарду и о том, что было между нами летом. — Вы с ним хорошо дружите? Он кажется довольно хорошим. — Да, так и есть. Мы с ним познакомились в лагере. Не помню, говорил ли я тебе об этом, — я отвел взгляд к окну, стараясь не краснеть, потому что в голове всплыло кое-что не совсем приличное, и теперь, видимо, мой мозг будет проецировать самые развратные воспоминания из «Sunshine» каждый раз, когда я буду говорить «лагерь». Пока я отчаянно старался думать о чем-то постороннем, в окне промелькнула довольно знакомая фигура. Я оживился и, извинившись перед мамой, выбежал в коридор. Наспех накинув легкую куртку и быстро надев кеды, я выбежал на улицу, у самой двери сталкиваясь с Джерардом. — Привет, — поприветствовал его я, донельзя смущенный и воспоминаниями, и внезапным визитом. — Привет, — поздоровался он со мной и изогнул бровь в немом вопросе, оглядывая меня с ног до головы. — Я просто увидел тебя, когда посмотрел в окно. Ты что-то хотел? — Ничего серьезного, просто хотел позвать тебя прогуляться. Дома невообразимо скучно, а у отца очередной порыв вдохновения. Ты свободен сейчас? — его лицо не выражало совершенно ничего, и я не мог узнать наверняка, с какой именно целью он зовет меня на прогулку. Однако отказываться от предложения, с моей стороны, было бы очень и очень глупо. Во-первых, потому что это я хотел сбежать от расспросов мамы, а во-вторых, потому что я ни за что не упустил бы возможность побыть с Джерардом наедине лишние полчаса. Тем более, вдруг он снова собирался поцеловать меня, только на тот раз — в более сознательном состоянии? — Нет. То есть, абсолютно свободен, — торопливо ответил я, всем своим видом показывая готовность. Мы молча ходили по окрестностям примерно в течение часа, не говоря ни слова друг другу. Пейзаж, окружавший нас, был невыносимо прекрасен и в любой другой вечер я бы, скорее всего, не мучался из-за напряженной тишины и просто наслаждался закатом, но, к сожалению, мое внутреннее состояние не могло позволить мне это сегодня. В голове жужжал рой не озвученных вопросов, и каждый из них, так или иначе, относился либо ко вчерашнему дню, либо к моим чувствам к Джерарду в общем. С каждой минутой он становился все громче и громче и грозился вылиться из меня мощным потоком слов. Я был готов к тому, чтобы озвучить все, что копилось во мне. — Джерард, мне кажется, нам нужно поговорить, — начал я, собирая всю свою смелость, которой было не так уж и много, в кулак. — Да, я тоже так думаю, — кивнул он, погруженный в собственные мысли. — Сегодня во время длинной перемены я должен был сказать, а точнее — спросить у тебя кое-что, что мучает меня с самого пробуждения. Но у меня не хватило смелости, и я струсил. — Джерард открыл рот, чтобы, видимо, задать мне какой-то наводящий вопрос, но я перебил его: - Нет, ничего не говори, иначе я снова ничего не скажу. Черт. Я хочу поговорить с тобой о вчерашнем поцелуе, — выпалил я после, задержав дыхание и зажмурившись. С груди будто бы камень упал, но его тут же заменил другой, не менее тяжелый по сравнению с предыдущим. — Я так и думал, — протянул он. — Фрэнки, дело в том, что его не должно было быть. Это ошибка, и я считаю, что она принадлежит именно мне, а не тебе и не алкоголю в нашей крови. Я, видимо, просто был немного не в себе, вот и все. Прости, это больше не повторится. — Но я был бы не- — Мне кажется, тебе нужно выбрать еще один дополнительный предмет, чтобы быть более занятым и расширять свой кругозор интенсивнее. Я не хочу, чтобы ты останавливался на данном этапе саморазвития. — И все, больше он не сказал ни слова о прошедшем дне и не дал ничего сказать мне. Я был полностью разочарован и разбит. Ошибка. Это больше не повторится. Не повторится. Не повторится…