A Deep Breath

Мой папа занимался фотографией около десяти лет. Во время праздничных застолий или обычных ежедневных ужинов, если он был в хорошем расположении духа, он рассказывал семье о том, как работал фоторепортёром в школьной газете, как снимал девушек, парней и парочек за деньги, и как целые дни убивал на то, чтобы сделать хотя бы три удачных снимка. В такие моменты я был действительно горд за него, потому что хорошо фотографировать может далеко не каждый даже сегодня, чего уж говорить о тех временах. У него не было профессиональных новомодных фотоаппаратов, не было того качества снимка, что они дают, и, тем более, не было возможности посмотреть на отснятый материал сразу после того, как была нажата кнопка затвора. Однако он все равно занимался фотографией, невзирая на трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться. Как-то раз мама, разгребая весь хлам на чердаке, нашла старый фотоальбом, в некотором роде являвшийся небольшой переносной галереей со снимками моего отца. Там были изображения осеннего парка, в котором я смутно узнал наше городское место отдыха, колеса обозрения, светившегося фиолетовыми и синими огнями, какой-то овощной ярмарки, на которой было много народа и ярко-оранжевых тыкв, и ещё многие другие. Не до конца понимая, зачем мне это нужно, я аккуратно вызволил одну из фотографий из альбома и спрятал её в одну из книг на полке. Периодически я доставал её, чтобы полюбоваться видом, запечатлённым на ней, вазой с ярко-жёлтыми яблоками, находящимися под тёплым лучом солнца. Этот снимок грел мне сердце, и я перемещался в какое-то совершенно иное место, забывая о том, что окружает меня теперь. Итак, в субботу утром я проснулся с мыслью о том, что мне просто необходимо снова посмотреть на эту фотографию и расспросить у папы о его деятельности подробнее, если он будет в настроении, конечно. Я тихо встал с кровати, будто опасаясь, что меня подслушивают, и, подойдя к полке с книгами, достал старую фотографию. Она, как и в последний раз, когда я на неё смотрел, всё так же дарила мне тепло и ощущение уюта, снова я переносился мыслями на несколько десятков лет назад и окунался в волшебную атмосферу прежних лет. Из своеобразного транса меня вывели доносящиеся с лестницы шаги. Я торопливо убрал фотографию в тайник и повернулся лицом к двери, которая через секунду открылась и явила моему взору недавно проснувшуюся маму. — Уже не спишь? — улыбнувшись, спросила она. Я запустил руку в волосы и, взъерошив их ещё больше, улыбнулся ей сонной улыбкой, кивнув. — Спускайся, сейчас будем завтракать, — она снова покинула мою комнату, оставляя меня наедине со спёртым воздухом и странным чувством непонятной воодушевлённости в груди. С кухни доносился запах жареного хлеба и кофе. Папа весело о чём-то рассказывал маме, а та внимательно слушала его, возвращая ему улыбку. Они выглядели так мило и по-домашнему, что я невольно улыбнулся. Утро было на удивление доброе. — Какие планы на сегодня? — осторожно поинтересовался я, глядя на папу и пережёвывая свой тост с яблочным джемом. Яблоки. Фотография. — Никаких! — пробасил он. — Мы, наконец, закрыли дело, которое так долго трепало нервы всем в конторе, поэтому сегодня я абсолютно свободен. Как и завтра, между прочим! — настроение отца было на высшем уровне, и я счёл это хорошим знаком. Видимо, дела на работе шли действительно хорошо. — А ты чем планируешь заняться? — Я едва сдержал себя от того, чтобы удивлённо распахнуть глаза, услышав встречный вопрос. — Хотел порыться в вещах на чердаке, — всё же взяв контроль над собой, ответил я. — Зачем тебе это, милый? — поинтересовалась мама, заинтересованным взглядом оглядывая меня. — Думал, что найду там что-нибудь интересное, — я пожал плечами так, будто в моих словах не было никакого подтекста. — Как тот альбом с твоими снимками, например, — снова посмотрев на папу, я принялся ждать его реакцию, которая, к слову, была незамедлительна: — Бог мой! — воскликнул он, и я уже перепугался, что только что испортил всё положение, но, как оказалось в следующую секунду, нет. — Я уж и забыл о нём! Линда, куда ты его убрала? — он посмотрел на маму с детским восторгом в глазах, та даже слегка отшатнулась, не ожидая от вечно серьёзного отца такое поведение. — Там же, где и нашла, — ответила она. — Зачем мне было его куда-то убирать? – её полноватые плечи на мгновение поднялись к голове, а затем снова опустились. Она невозмутимо уплетала свой завтрак, пока папа судорожно о чём-то размышлял. — Ну, хоть не выкинула, — выдал он минутой позже. — Фрэнк, — его рука опустилась на моё плечо, и я вздрогнул, — нам просто необходимо вызволить его оттуда. Нельзя такому добру пропадать! — Я радостно улыбнулся, принявшись яростно кивать головой, будучи не в силах выдать ответ вслух. Сразу после завтрака мы с отцом поднялись на чердак, кашляя и задыхаясь от пыли, что витала в воздухе. Благодаря небольшому окошку, располагавшемуся прямо напротив входной двери, тут было не слишком темно, но сумрачно. На полу стояли коробки, доверху наполненные разным ненужным хламом и старыми вещами, а у одной из стен стоял исцарапанный и исписанный непонятными каракулями книжный шкаф. Хотя, шкафом это было трудно назвать. Скорее, стенд с полками. Очень старый стенд с полками. Посмотрев на него, папа тепло улыбнулся и, проведя подушечками пальцев по запылившейся поверхности, сказал: — Он стоял в нашей гостиной, когда ты был ещё маленький. Правда, вскоре ты стал яростно показывать свой негативный настрой по отношению к его расположению, поэтому нам пришлось избавиться от него, — он хрипло рассмеялся, а потом закашлялся. — Прости, — с улыбкой ответил я, восхищённо оглядывая предмет мебели. Должно быть, тут хранится столько историй, связанных с той или иной вещью… Мы принялись рыскать в коробках, рассматривая старые ёлочные игрушки (папа и я единогласно пришли к тому, что нам нужно использовать их в этом году), мои детские игрушки, которые переживали не самые свои лучшие годы, и некоторые предметы одежды. Тут было старое платье мамы, истертые бледно-голубые джинсы папы и его же некогда чёрная футболка с символикой Aerosmith. Сжимая мягкую ткань в руках, я в шоке уставился на отца. — Серьёзно? — спросил я. Мой голос звучал выше, чем мне бы того хотелось. — Что? — пожал он плечами. — Думаешь, только ты рок-музыку слушаешь? — Как ты мог отправить такое на чердак? Это же великолепная вещь! — Я боялся, что ты порвёшь её, вот и спрятал в одну из коробок. Если хочешь, можешь взять её себе. На меня она всё равно уже не налезет, — папа с усмешкой оглядел себя и, хлопнув шокированного меня по плечу, распаковал следующую коробку. — Ну, наконец-то! — с восхищением выдохнул он и принялся рассматривать фотографии, сделанные им самим годы назад. Я продолжил ворошить вещи в той коробке, в которой обнаружил футболку, надеясь отыскать что-нибудь ещё интересное. Процесс погружения в атмосферу прошлых лет поглотил меня полностью, и меня уже мало заботило происходящее вне стен чердака. Когда мои пальцы наткнулись на что-то металлическое (я не был уверен в этом), я с большим энтузиазмом откинул то, что лежало на неизвестном предмете, и выудил его наружу. Вес у него был внушительный, но это лишь подтверждало его реальность, в которую я доселе не верил. В моих руках покоился старый плёночный фотоаппарат. Вероятно, тот самый, на который были сделаны те волшебные фотографии, что сейчас с придыханием рассматривал папа. Я провёл подушечками по корпусу, чувствуя холод предмета, прошёлся по кнопкам и очертил кольцо объектива, едва дотрагиваясь до него. — Чего это ты там затих? — спрашивает, оборачиваясь, папа, а я не могу ничего ответить, так как заворожён рассматриванием фотоаппарата. — Ох, святое дерь… Я не думал, что он ещё жив! Господи. Мы спустились вниз, в гостиную, и принялись рассматривать прежнюю любовь отца при более хорошем освещении. Он любовно разглядывал каждую деталь фотоаппарата, когда я задал вопрос, давно вертевшийся у меня на языке: — Пап, почему ты перестал фотографировать? — Потерял вдохновение, а потом и вовсе интерес к фотографии пропал, — ответил он. В его голосе можно было заметить нотки тоски, но отчего-то я не думал, что они были вызваны тем, что у него всё сложилось именно таким образом. Скорее, это была тоска по прошлому, по ушедшим годам, такая, какая обычно накатывает на стариков, когда они смотрят на молодое поколение или слушают песни своей молодости. Я не стал больше задавать вопросы, которые как-либо могли коснуться этой темы. Все выходные я ходил по городским магазинам в поисках плёнки для фотоаппарата и необходимых жидкостей для проявления плёнки. Я попросил папу научить меня пользоваться его фотоаппаратом, а он протянул мне список и некоторую сумму денег, чтобы я купил всё необходимое. Эти два дня я ощущал в своей груди то, чего не было там давно, — чувство единения с отцом. В последний раз мы с ним так хорошо общались ещё в моём далёком детстве, наверное, хотя я в этом не сильно уверен. Кажется, всё происходящее действительно доставляло ему удовольствие, и он был рад обучать меня тонкому делу фотографа. Я надеялся, что у меня получится делать хорошие снимки довольно скоро. Я взял фотоаппарат с собой, когда несколько участников соревнований, включая меня, и тренер Брукс заняли свои места в школьном автобусе. На самом деле, я не любил передвигаться на этом ярко-жёлтом транспорте, потому что сиденья тут были до жути неудобные, а пассажиров постоянно трясло, несмотря на то, что дорога была сносная. Но, к сожалению, добираться своим ходом до пункта проведения соревнований, а именно — до школы, находящейся в совершенно другом районе, было запрещено, поэтому нам пришлось довольствоваться хотя бы тем, что мы едем не стоя. Я бережно держал вещь папы в руках некоторое время, надеясь сделать свой первый снимок (не считая других, пробных, сделанных отцом, когда он приводил аппарат в действие), но позже всё же убрал её в отдельный отсек рюкзака. В движении у меня всё равно не вышло бы ничего хорошего, а плёнку засорять вовсе не хотелось. Я терпеливо ждал, пока мы доберёмся до школы номер триста пятнадцать и, наконец, покинем душный автобус. Хотелось как можно скорее выбраться наружу и вдохнуть холодный влажный воздух полной грудью. Отчего-то мне казалось, что это сможет унять мою дрожь в коленях и чувство тошноты. Я безумно волновался. Мне было известно, что для эстафет всё же не хватает одного человека и, если никого не будет на линии финиша, когда я буду приближаться к ней, то, вероятнее всего, мне придётся бежать самому дважды. Однако я сомневаюсь, что Миссис Брукс позволит мне это, поскольку она знает о том, что, несмотря на все тренировки, я ещё недостаточно силён и мои лёгкие и мышцы просто не выдержат такой нагрузки. Скорее всего, она поставит долговязого Брэда или кого-нибудь ещё. По крайней мере, я надеялся на это, потому что все шансы на победу команды на первом и последнем игроках, а мне не хочется быть причиной проигрыша нашей школы. Не хочется никого подставлять. Что ж, эта школа была действительно огромная и спортивная подготовка у неё, вероятно, была на высшем уровне. К таким выводам я пришёл сразу же, как только увидел огромную крытую спортивную площадку для легкоатлетов, для которой был выделен целый корпус, и просторный бассейн, находившийся в том же здании, но только этажом ниже. Озираясь по сторонам, я врезался в кого-то и поспешил извиниться, думая, что серьёзно оскорбил кого-то из преподавателей или тренеров, но, подняв голову, единственное, что я сделал — тяжело сглотнул. Я точно знал, что передо мной стоял ученик (об этом говорила специальная нашивка на его чёрной футболке поло), и один лишь вид его крепкого тела и накаченных мышц заставил моё сердце ухнуть куда-то в пятки. Мы обречены. Мы точно обречены. — И-извини, — заикаясь, выдаю я, крепко сжимая лямки своего рюкзака. Вопреки всем моим ожиданиям, его лицо озаряет довольно милая скромная улыбка, из-за которой карие глаза немного сужаются, и он спокойно говорит мне: — Ничего страшного. Ты ведь из школы имени Брэйнвуда? — Да, так она называлась лет пятнадцать или десять назад. Теперь мы просто школа номер триста семнадцать, — к счастью, на этот раз мой голос звучит не как у загнанного в угол кролика, и мне удаётся взять контроль над собою. — Меня зовут Джозеф, — он протягивает мне свою огромную ладонь, и я пожимаю её, называя своё имя. Везёт мне на парней, имена которых начинаются на «Дж». Откуда-то спереди я слышу, как меня зовёт тренер Брукс, и я, извиняясь, торопливо направляюсь в её сторону. Её лицо искажено гримасой раздражения, но она ничего не говорит мне и проводит до раздевалки, после чего исчезает за дверью неизвестного мне кабинета. Я оставляю свои вещи, беру бутылочку воды и фотоаппарат и покидаю сумрачное помещение. До начала соревнований было ещё около получаса, но мы выступали едва ли не последними, поэтому время понервничать, к несчастью, у меня было. Я занял своё место в первых рядах трибун, в этот момент чувствуя себя как никогда одиноким. Рядом не было ни мамы, ни папы, отношения с которым в последние дни стали гораздо лучше, ни Джерарда. Он точно смог бы меня отвлечь от собственного волнения и вселить уверенность. Не знаю, как ему это удаётся, но он волшебным образом всегда успокаивает меня, заставляя верить в лучшее. Хотя, возможно, всё это — лишь ещё один эффект моей влюблённости в него. Мысли метнулись к тому, что произошло в моей комнате в День Благодарения, и я почувствовал себя ещё хуже. С одной стороны, я был всё так же зол на Джерарда за то, что он манипулировал моими чувствами, но с другой… я в очередной раз винил себя за то, что не смог сдержаться и накричал на него тогда. Господи, как же глупо я выглядел! Нужно занять мысли чем-то другим. Ни к чему хорошему самобичевание перед соревнованиями не приведет. Я перевёл взгляд на готовящихся к старту стайеров. По программе сначала должны были бежать те, кто выступает по одиночке, и лишь затем — командные эстафеты. Волнение нарастало, и тогда, чтобы хоть как-то отвлечь себя, я взял в руки фотоаппарат. Я не был до конца уверен, насколько хорошими получатся фотографии, но решил, что попробовать стоит именно сейчас. Тем более, модели были просто прекрасны. Каждый бегун с лёгкостью мог бы стать человеком, с которого будут писать портрет древнегреческого божества. Их фигуры были подтянуты, мышцы — накачены — отличительные особенности большинства спринтеров. Даже не зная, к какому вида спорта принадлежат эти люди, по ним было сразу видно, что они хорошо физически подготовлены. Когда забег начался, я поморщился и снова убрал фотоаппарат. Груда мышц, к сожалению, не вызвала во мне абсолютно никаких чувств. Я слышал, как девушки, сидевшие позади меня, мечтательно вздыхали, глядя на спортсменов, а позже сделал вывод, что эти парни — не мой тип. Возможно. «Три человека, по километру на каждого», — вспоминал я слова миссис Брукс. Вообще, это были очень странные эстафеты. Они не особо подходили под те критерии, с которыми я ознакомился в Интернете, когда еще только начал посещать секцию легкой атлетики, но, видимо, у наших школ и организаторов соревнований были какие-то свои правила и критерии. Вслед за спринтерами на поле вышли стайеры. Эти ребята значительно отличались от тех, что недавно покинули площадку. По телосложению они были значительно менее крупные. Я бы, наверное, даже и не догадался о том, что они отличные бегуны, встреть их на улице в повседневной одежде. Благодаря свободным шортам и майкам были видны их сухие жилистые мышцы. Внутренне я затаил дыхание, предвкушая момент, когда они выйдут на дистанцию. Очевидно, что подобный тип фигуры эстетически был мне ближе и нравился гораздо больше. Бежали они сначала не настолько быстро, и я уже начал разочаровываться в них, так как уже успел возложить на них большие надежды. Думаю, они занимались данным видом спорта гораздо дольше меня, поэтому и ожидал я от них гораздо большего. Однако вскоре один из них резко ускорился и вырвался вперед на пару метров, за ним — второй и третий. После этого соревнования стали действительно интригующими. В воздухе повисла напряжённая атмосфера; я был уверен, что ученики, приехавшие поддержать спортсменов, выступающих за их школу, вот-вот сорвут трибуны своими криками, визгами и свистами. Но все молчали и, затаив дыхание, наблюдали за гонкой. Моя рука неосознанно потянулась к фотоаппарату, и вот я сделал свой первый снимок. Кажется, я запечатлел как раз тот момент, когда один из бегунов этой школы пересёк линию финиша. Уши наполнили радостные вопли и аплодисменты. Противный голос объявил выход участников на эстафеты. Мои ладони тут же покрылись потом, а дыхание — сбилось. Убрав всё лишнее в сумку, я встал со своего места и пошёл по направлению к остальным ребятам. «Как хорошо, что мы успели разогреться растяжкой», — подумал я. Мне предстояло бежать вторым, и я искренне надеялся на то, что смогу унять дрожь в коленях до того момента, как мне передадут эстафетную палочку. — Удачи, — тот парень, с которым я столкнулся при входе в корпус, ободряюще похлопал меня по плечу и улыбнулся. Его волосы блестели от влаги, а по шее стекали капельки… воды? Я не успел подумать, является ли он пловцом, потому что тот противный голос снова начал о чём-то говорить. Однако что-то подсказывало мне, что я ещё встречусь с ним в ближайшем будущем. Брэд встал на старт, а я — на соседнюю дорожку от него. По ими установленным правилам, я должен был принять у него палочку эстафеты именно на этом месте и лишь потом побежать. Раздался свисток, и два парня сорвались с места. В командных эстафетах участвовала только наша школа и та, в которой на данный момент проводились соревнования. Брэд бежал изо всех сил, сжимая челюсти и усиленно работая руками и ногами. Этот парень был выше, чем тот, против которого он соревновался, поэтому и бежал он быстрее. Хотя, я не уверен в причинах. Возможно, его ноги просто были сильнее или всё же определённую роль играла и их длина… Я ужасно нервничал. Он показался на горизонте, и моё тело напряглось, готовясь принять эстафету. Он вложил в мою трясущуюся влажную ладонь гребаную палочку и крикнул: «Давай!», — вырывая меня из оцепенения. Участник команды соперника уже добегал до финиша, и, если я не хотел подвести свою школу, мне стоило сорваться и побежать прямо сейчас, что я незамедлительно сделал. Ноги были ватные и, казалось, сами несли меня по дорожке. В голове вертелось только одно слово — «быстрее». Оно повторялось вновь и вновь, словно на испорченной кассете, превращаясь в бессмыслицу, но на деле всем своим смыслом проникая в черепную коробку и вынуждая передвигать ногами активнее. Мой соперник — это я знал точно — был выше меня, но у меня было преимущество: я вышел на дистанцию раньше него и сразу взял хорошую скорость, благодаря чему теперь между нами было внушительное расстояние. Силы иссякали, а в горле пересыхало, но я ни к в коем случае не собирался уступать ему первенство. Нет, нет, нет, нет и нет. Я слышал, как вся трясущаяся от волнения тренер Брукс кричала: «Фрэнк, давай!», — и это, правда, давало мне стимул выжимать из себя последние соки. Я как раз подбегал к финишной линии, когда поднял взгляд и посмотрел на того, кому должен был передать эстафету. Джерард. Он стоял там, в своих спортивных брюках и чёрной футболке, взволнованным взглядом, полным возбуждения и ярости смотря на меня. Я впал в замешательство и слегка замедлился. Какого чёрта он тут делает? — Беги! — доносится до меня его крик, и я, превозмогая упадок сил, добегаю до него одновременно со своим соперником, передавая эстафетную палочку. Джерард срывается с места и начинает бежать по своей дорожке, мгновенно обгоняя соперника и вырываясь вперед. Мне кажется, что я даже услышал, как жалобно скрипнуло покрытие дорожки, когда его стопа оторвалась от неё. Чуть вьющиеся чёрные волосы развеваются, пока он, глубоко дыша, входит в поворот. Он едва не переходит на дорожку соперника, но вовремя смотрит под ноги и берёт чуть левее, не переставая бежать. Я знаю, что мне стоило бы восстанавливать дыхание, сгибаясь пополам, но вместо этого я заворожённо смотрю на своего друга, пытаясь внушить себе, что он действительно тут и вовсе не является плодом моего воображения или галлюцинацией от нехватки кислорода. — Давай-давай-давай-давай, — в исступлении произносит миссис Брукс, смотря на Джерарда, который вот-вот должен был добежать до финиша. Он делает последний рывок и пересекает линию финиша. В этот момент все те, кто был вместе с нами в автобусе, срываются со своих мест и вскидывают руки вверх, выпуская наружу радостные вопли. Я распахиваю глаза и улыбаюсь, оглядывая всё помещение, не до конца веря в происходящее. Джерард возвращается ко мне и, крепко хватая меня за предплечья, выкрикивает: «Мы сделали это!», — после чего глубоко влажно целует, отстраняясь так же резко, как приблизился. Всё смешивается в моей голове в сплошной звуковой шум, и я просто стою на своём месте, безумно улыбаясь. Далее следуют формальности: награждение победителей, речь тренеров и сборы. Нам выделяют некоторое время на то, чтобы мы успели собрать все свои вещи и взять что-нибудь в автомате с газировками и шоколадными батончиками. Решив, что не нуждаюсь в этом (меня всё ещё слегка подташнивало от пережитого волнения), я сразу же отправился в раздевалку, чтобы сменить одежду и собрать свои вещи. Прикрыв за собой дверь, я сразу же сталкиваюсь взглядом с Джерардом. Снова та же история? — Ты говорил, что не будешь участвовать, — во мне откуда-то была смелость, и я решил пойти на диалог первым. Джерард ухмыльнулся: — Передумал. — Я удивлён, как нам вообще засчитали победу, ты ведь, кажется, встал на своё место только после того, как я побежал. Где ты был всё это время? — Я был здесь! — улыбнулся он и вскинул руками, тут же опуская их вдоль туловища. — Очевидно, ты был слишком взволнован, чтобы заметить меня, — его губы снова тронула лукавая усмешка, а я стал покрываться пятнами смущения. Неужели я действительно мог не заметить его? — А автобус? В автобусе я тебя точно не видел. — Папа привёз меня. Фрэнк… — весёлые нотки в его голосе исчезли, и парень вдруг стал серьёзным. Кажется, он хотел что-то сказать мне или извиниться за тот идиотский случай в День Благодарения, чего мне совсем не хотелось, по правде говоря. Каждый раз, когда он извинялся за что-то, я чувствовал себя гораздо более виновным. Я сделал вид, что не услышал его последней реплики и принялся переодеваться, совершенно не вкладывая в свои действия какой-либо подтекст, но Джерард, видимо, именно его и увидел. — Чёрт, — выдохнул он, — ты специально провоцируешь меня? — Что? — я повернулся к нему, изогнув бровь в вопросе, а затем снова смутился, увидев, каким взглядом он на меня смотрел. Тут же почувствовав себя абсолютно нагим, я ощутил невероятно сильное желание надеть на себя как можно больше одежды. — Я хотел поговорить с тобой нормально, а ты тут футболками разбрасываешься, — и это стало последним, что он сказал мне перед тем, как прижать к металлическому шкафчику и требовательно поцеловать. По спине пробежалась волна мурашек, вызванных холодной поверхностью, а лопатки пронзила тупая боль от столкновения. Наплевав на всё, я подался Джерарду навстречу и, устроив руки у него на шее, ответил на поцелуй, всем телом вжимаясь в тепло тела Уэя. Он тихо простонал в поцелуй и отстранился, перейдя на мою шею. Я судорожно выдохнул и откинул голову назад, открывая больший участок кожи для поцелуев. Голова шла кругом, а колени подкашивались, и я был уверен, что, если бы не шкафчики с одной стороны и Джерард — с другой, я бы давно потерял равновесие от его манипуляций. Мысли постепенно стали проясняться, и я мягко оттолкнул Джерарда от себя, спрашивая: — Что ты делаешь? — Тогда, в комнате, ты сказал мне определиться. Это я и сделал, — ответил он, приводя дыхание в норму. – Фрэнк Айеро, я от тебя с ума схожу. Я расплылся в идиотской улыбке, скрывая её, наклонив голову вниз, но Джерард снова поднял её, дотронувшись своими пальцами моего подбородка и оставив ещё один легкий поцелуй на моих губах. Не знаю, что он наговорил миссис Брукс, но она позволила мне возвращаться домой не на школьном автобусе, а на машине мистера Уэя вместе с Джерардом. Пока мы его ждали, парень всё говорил о соревнованиях и делился со мной впечатлениями. — Ты вообще видел, какие они здоровяки? — его голос был удивлённый и даже будто немного раздраженный, но уже в следующую минуту тема разговора сменилась, и в нём снова появились непонятные мне интонации. — Кстати, я видел у тебя в руках фотоаппарат, ещё до того как настала наша очередь. — Да, он плёночный, моего папы, — ответил я, доставая аппарат наружу, чтобы показать Джерарду. Я знал о его страсти к старым вещам. — Бог мой! — воскликнул он. — Нам просто необходимо сфотографироваться на него! — Но именно в эту минуту, сигналя, подъехал Дональд, и нам с Джерардом пришлось забраться в его машину. — Как всё прошло? — поинтересовался он, глядя в зеркало заднего вида. — Великолепно! — громче, чем следовало, ответил Джерард. — Фрэнк был такой красивый, когда бежал, — уже тише добавил он, тем самым вынудив меня в очередной раз покраснеть. — Я и не сомневался, — по-доброму усмехнулся Дональд и включил радио, чтобы не ехать больше сорока минут в тишине. Джерард, всё это время бережно сжимавший фотоаппарат в руке, придвинулся ко мне, приобнимая за плечи и направляя объектив камеры на нас. — Нет, это не так рабо- — Заткнись, — оборвал меня парень, — и улыбнись. — Вспышка озарила наши лица, а затем снова, когда горячие губы Джерарда были на моей щеке. Я думал, что мистер Уэй начнёт злиться или поднимет шум, но единственное, что он сделал — тепло улыбнулся. Довольно скоро машина остановилась у подъездной дорожки дома Джерарда, и мы все вышли наружу, прихватывая сумки с одеждой. Мистер Уэй заказал еду в итальянском ресторане неподалеку, а Джерард схватив меня за руку, утащил в своё логово, закрывая за нами дверь и включая музыку. — Останься сегодня со мной, — сонно прошептал он, заключая меня в крепкие объятия и утыкаясь носом в шею, когда на улицу спускались сумерки. Я тихо выдохнул, в этот самый момент чувствуя себя самым счастливым человеком на планете.