Белые джинсы

17. Утром наступает пиздец. Он сидит на диване, у меня в ногах, сжавшись в комок, тело как камень, все мышцы одеревенели, на лице такое, что я пересрался. Я к нему по всякому, и уговаривал, и угрожал, и засосать пробовал, без толку, не слышит ни хера. Уложить попытался, получил такую реакцию, что без дураков подумал не вызвать ли психушку. Развлёкся, ёпта. Поебался от души. Звоню Димасу и слёту интересуюсь, а не реакция ли это на его дурь. Димас какое-то время соображает, а потом уверенно говорит, что такой реакции быть, верняк, не может. А если барбитураты примешать, спрашиваю? Тем более, отвечает. А потом осторожно намекает, что это что-то психическое. Обосраться, а я и не догадался, блядь. Жму отбой и смотрю на него. Соображаю. Может массаж ему? Размять закаменевшие мышцы тихонько, аккуратненько, погладить..? Сидящему, ведь ложиться не обязательно? Мягко подбираюсь, шепчу что-то типа «не бойся, я осторожно» и медленно поднимаю ему . Ахуенная была идея. Я это на раз просёк, после того, как он с воплем: «не трогай!! Не трогай!!», слетел на пол, шарахнулся о стол плечом и боком. А он на полу орал надрывно, бился, как в припадке, и, вдобавок стал кусать себе руки! Ёперный театр. Удержать я его и не смог бы, ну и сделал что возможно: дёрнул на кухню, набрал холодной воды в кастрюлю и вылил ему на лицо. 18. Он долго откашливался, закрывал руками голову, потом свернулся клубком прямо там, на мокром полу. Я его и трогать больше не стал, только приволок тряпку и убирал воду с пола. Тряпкой, такой, возюкаю и приговариваю чего-то вроде: «вот вытрем, а потом тебя переоденем, а потом тебя спать уложим…» и тому подобную хуйню, а сам думаю как быть. С глузду он сдвинулся – к бабке не ходи. Вот только это как – насовсем, или ещё чего можно сделать? Лежал он сначала тихо, просто свернулся улиткой, а потом, хвала яйцам, стал расслабляться и тихонько всхлипывать. Тут уж мне, ясен хуй, не до тряпок стало, и я его аккуратненько так поднял, сначала на колени, потом на ноги, а он дрожит и зубами клацает. К дивану дотащил, давай с него футболку стягивать, а он в неё вцепился и головой мотает и повторяет как молится «не трогай, не трогай…». Ну чё. Одеяло ему на плечи, мамкин плед на ноги, бегаю, как наскипидаренный и ищу сухую футболку, носки, трусы ему тоже надо – нехило я его окатил. - Здесь переоденешься или в ванную отвести? – спрашиваю. А чё там от него добьёшься, его колотит не по-детски только и шепчет-заклинает «не трогай». Меня осеняет. Галопирую за коробкой. - Ещё поставь себе, - говорю. – давай в ванну провожу. Может, если свечу себе введёт, успокоится? Я ж сказал, что нельзя после. - Может тебя домой проводить? Чё я несу, блядь, вот ща ведь встанет и уйдёт, хотя куда ему идти, он и стоять-то не может... «Не трогай, не трогай», глаза почти закрыты, губы сухие, ёбана в рот, чё ж с тобой делать-то? Осторожно опускаю свой зад рядом. Обнимаю как стеклянного. Мягко на плечи давлю, чтоб лёг. Валится куклой. Ноги ему закидываю на диван. И начинаю работать, как грёбаный сапёр на минном поле. Залажу под футболку, тяну вверх. Не сопротивляется. Меня опять пробивает на сюсюкающий шёпот типа «а мы сухое сейчас, а мы носки тёплые наденем, а мы чаю сладкого попьём…», первый, нахуй, класс, вторая четверть. Не дёргается, даже когда снимаю с него боксеры. Я даже не сразу понял, что он вырубился, только губы шевелятся немного. Тут я осмелел, по-быстрому давай его переодевать. Хотя чё я пизжу «по-быстрому». Он же тяжёлый, да вялый, блядь, пока всё снимешь, пока наденешь – пять потов сойдёт, да я ещё сначала ему труселя задом наперёд напялил. Переодевать их стал – сам не знаю, какого хрена ему спину, а потом жопу целовать начал. Да хуй там удержишься, лежит такой загорелый, доступный и голенький, завёлся я, пиздец как… Только вот второй истерики побоялся. Драть не стал. Наоборот даже, свечу эту ёбаную ему в дырку пихнул, чтоб заживало быстрей. Ну долбодятел, чё взять… 19. Пока уборка, то-сё, опять машинку включил стирать, а чтоб мамка не просекла, куда столько порошка ушло, запихнул постельное до кучи и ещё там чего-то. А на джинсе, ну что за блядство, у него кровь была. Немного, но понятно, что я своей дубиной ему всё-таки порвал. 20. Он проснулся совсем спокойный, заторможенный даже. Бельё всё высохло, рубашка тоже, я не удержался и джинсы ему погладил… пока гладил ещё два раза ходил фотки смотреть – охуительно получились. Ну, дрочнул на них, не без этого. В глаза не смотрит, молчит, двигается осторожно – болит видать, жопа-то. Вон чё с ним творится, а я только и думаю: вот бы сейчас бы его в койку обратно… ну такой я уебан, да. Он так головы и не поднял, просто взял барахлишко, переоделся в ванной и хуякс! оттуда в этих джинсах вышел. Капец, думаю, не уйдёт сейчас, получит на свой зад вторую часть марлезонского балета. - Есть будешь? – спрашиваю. Головой мотает, только волосы светлые по плечам мазнули. - Мне домой надо… - С родаками вопросов не будет? Мож того, отмазать? - Не будет… В коридоре повозился ещё, кроссы натянул, куртку с вешалки снял, пока с замком возился я в комнату сходил, принёс ему телефон и мелочь всякую, которая у него в джинсах обреталась. Он головой в дверь уткнулся, глаза закрыл и выдал: - Это теперь всё..? насовсем? - До конца года, - говорю, – там поглядим. Свечи забери. - Не надо… - Ёб твою кобылу, бери, я сказал! Ты, может, завтра уже подставишься! Сую ему коробку в карман. - Провожу…