Promise me

      Гилберт плюхнулся на трон слева, несмотря на все его усилия изящно и плавно, и его сапоги опёрлись о подлокотник. Он был слишком небрежный, слишком невнимательный, но он держался с невысказанной изысканностью, элегантностью и очарованием.       — Так… с чего начать?       Он подпёр свой подбородок и выжидательно посмотрел на Мэттью. Казалось, он смотрел сквозь него, в другое время и место. Это заставило Мэттью почувствовать себя неудобно.       Он обнял сам себя.       — Как насчёт начать с начала?       Гилберт моргнул и прищурил глаза. Он фыркнул от удивления.       — Это действительно похоже на место, с которого стоит начать, не так ли? Что ты хочешь знать?       Мэттью взглянул на свои ноги.       — Всё.       Гилберт сел чуть прямее и присвистнул. Вот это заявка.       — Ладно.       Мэттью принялся ходить взад и вперёд, опустив взгляд вниз и сгорбившись. Он внимательно и с подозрением взвешивал свои вопросы. Бог мог бы отменить свою благосклонность в любой момент, и ему пришлось бы подчиниться правилам его власти. Он мог бы передумать, когда ему захочется. Он мог бы сказать «нет».       — … Кто ты такой?       Гилберт пожал плечами.       — У меня много имён, но ты можешь звать меня «Гилберт». Ты назвал меня «Гилберт». Повелитель подземного мира. Надиратель задниц, похититель имён, и прочая, прочая, прочая.       Мэттью кивнул. Большинство богов или богинь имели по сотни разных имён, в зависимости от местной культуры, верования или языка. У Мэттью было, по крайней мере, тринадцать его собственных, и он считался сравнительно молодым. Ему стало интересно, сколько лет Гилберту.       Поэтому он спросил:       — Сколько тебе лет?       — Мне шесть миллионов лет, плюс-минус. Может быть старше. Я, наверное, всегда существовал в той или иной форме, начиная с первого умершего животного, заползшего в свою могилу, или первого засохшего и умершего растения. Кстати, — он ухмыльнулся, — твои цветы завяли.       Мэттью поднял руки к верхней части головы, где в кудри были вплетены цветы отца, и вздрогнул. Гилберт был прав. Должно быть, он был очень, очень далеко от своего отца, и его волшебство исчезало.       Он мог попробовать вплести в них новое заклинание, но не знал, как долго оно продержится в этом тусклом месте. Кроме того, он был даже не уверен, а хочет ли этого. Он всё ещё был расстроен из-за отца.       — Почему ты так сильно ненавидишь папу?       В пещере потемнело, и улыбка слетела с лица Гилберта. Его глаза вспыхнули.       — Франциск предал меня. Это всё, что тебе следует знать.       — Но…       — Это. Всё. Что. Тебе. Нужно. Знать. — Он выдавливал звуки сквозь стиснутые зубы, и Мэттью это показалось аналогичным тому, что было в их первой и единственной встрече. По крайней мере, он так думал.       Он начал ходить кругами вокруг трона.       — Отлично, в таком случае.       — Отлично.       — Ладно!       — Хорошо!       Мэттью остановился позади него и просто смотрел. Гилберт повернулся на своём троне. Это было так по-детски.       — … Зачем ты похитил меня? — спросил он устало, убирая с лица поникшие цветы.       — Я этого не делал.       — Сделал.       — Нет!       — Да!       Он внезапно встал, сминая плащ за спиной и рыча. Канарейки нервно дрогнули. С каждым словом он тыкал пальцем в Мэттью:       — Ты опоздал!       — Прошу прощения?!       — Ты обещал, и ты опоздал, поэтому я пришёл за тобой. Как я сказал, так и сделал. И теперь ты — мой, как ты и обещал.       Мэттью поражённо попятился. Он разгребал свои воспоминания, но тот банкет был размытым и нечётким в его сознании. В конце концов, его отец сказал, что он выдумал Гилберта. Он пытался забыть его.       — Что конкретно, — он говорил медленно, негромко, — я обещал?       Гилберт поперхнулся и рухнул обратно на свой трон.       — Ты действительно не помнишь? — его голос звучал измученно, побеждёно. Гнев выходил из него с каждым учащённым выдохом, из-за чего он стал даже бледнее, чем раньше, и Мэттью почувствовал, как что-то кольнуло сердце.       Он обошёл вокруг трона и опустился на колени рядом с ним. Он протянул руку и грустно покачал головой.       — Я сожалею. Я действительно, действительно не помню. — Мэттью гладил большим пальцем по костяшкам пальцев руки Гилберта. Его отец говорил, что он всегда был слишком мягким, слишком снисходительным, но теперь он никого не мог видеть в этой боли. Он слишком часто чувствовал это в себе. — Что я обещал…?       Гилберт наблюдал, как его большой палец гладил его руку, с непонятным выражением на лице. Это выглядело немного похоже на трепет, но более дико, голодно.       Он поднял глаза на Мэттью.       — … Ты обещал, что мне никогда больше не придется быть одиноким.

***

      Гилберт провёл остаток дня, показывая ему всё вокруг: ямы с лавой, бурные руки, извилистые тропинки вечного выбора. Подземный мир был одновременно мрачным и замечательным, и большинство мёртвых, казалось, были согласны, даже довольны. Другие были подавлены.       Некоторые не переставали плакать.       Мэттью не переставал задаваться вопросом, как Гилберт и его отец могли знать друг друга. Его отец был бы несчастен в этом подземном лабиринте без солнечного света, растений или музыки. Франциск любил петь.       Он подумал, что хотел бы услышать снова, как тот поёт.       Гилберт привёл его обратно в спальню, в ту, в которой он проснулся, и поцеловал в щёку. Он сказал, что скоро всё станет понятно, что это имеет смысл. Он сказал, что всё покажет.       Мэттью просто кивнул. Он чувствовал, что двигается через сон, вяло и путано. Он был уставшим.       Полированный кусок обсидиана был там, где он его и уронил на землю, и он поднял его перед тем, как забраться в кровать. Он уставился на своё отражение.       Всё ещё было так много вопросов. Что он хотел от него в действительности? Почему именно Мэттью? Почему сейчас? Но Гилберт замолчал тогда, стал угрюмым и молчаливым, и Мэттью был вынужден просто ходить с ним. Что ещё он мог сделать? Он был так далеко от своей стихии, так далеко от отца.       Он не мог дождаться, когда станет сильнее, мощнее, он хотел собственное владычество, но у него было подозрение, что он всегда будет второстепенным богом, маленьким. Он был слабым, и его отец использовал его как часть игры. Артур, Иван… Гилберт.       Он прижал кончики пальцев к поверхности обсидиана, наблюдая, как его отражение сделало то же самое, прикасаясь с той стороны. Оно выглядел зажато и взволнованно. Обеспокоенно. Или, может быть, это был не оно.       — Что мы будем делать? — промямлил он. Его отражение постучало по обсидиану и пожало плечами. Под пальцами ощущался холод.       Он заснул в центре кровати, свернувшись в комочек; цветы в его волосах ослабли и поникли, но он не заплакал. Он закончил плакать. Лепестки потрескались и разломились, разбрасываясь по всему одеялу.       Он не увидел, как его отражение исчезло.