Promise me

      Когда Мэттью проснулся на следующее утро, он почувствовал себя лучше. Намного лучше. Он чувствовал себя немного старше, возможно, и намного мудрее. Он почувствовал, что способен. Уверен в себе.       Он мог это сделать. Он мог бы справиться с одним сумасшедшим богом. Конечно. Почему бы и нет?       Мэттью беспомощно рассмеялся, запуская пальцы в локоны и дотрагиваясь до короны из осквернённых цветов, и гниющие ягоды посыпались на колени. Он провёл по трещинам в лепестках и ломких листьях. Это напомнило ему о доме.       Он знал, что ему нужно делать, конечно. Ему нужно бежать. Хм. Но… было слишком много того, что он не знал, слишком много вопросов осталось без ответа…       Кроме того, ему не хотелось пока идти домой. Не сейчас.       Он разозлился и дунул наверх, сдувая чёлку. Он одернул жилет и закатал рукава.       Он мог это сделать.

***

      Мэттью в течение дня бродил по коридорам, безнадёжно потерявшись. Он открыл замок на дверях своей спальни относительно легко, использовав швейную иглу в кармане. Он всегда носил с собой швейные принадлежности: это было одно из немногих удовольствий за последние шестьсот лет, и он ещё смутно удивлялся тому, как его отец позволил ему держать что-то настолько острое, как иглы.       Он опускал нить на землю позади себя, когда шёл, мерцающую золотом и куда более длинную, чем она должна была быть, но подземный лабиринт продолжал изменяться вокруг него. Он переступал через нить снова и снова, пересекая собственный путь.       Ах, ну да.       Подземный мир был намного, намного, намного больше, чем отцовский особняк. Он никогда не видел ничего подобного, и каждый изгиб, каждый поворот приводил его к иному, другому месту. Он попытался спросить у одного из стонущих духов дорогу, но тот лишь просто непонимающе посмотрел на него, прежде чем разрыдаться.       Он повернул снова и оказался в закрытом дворе. Похоже, давным-давно это был сад, но теперь почва была бесплодной. Он пнул грязь ботинком. Она была песчаной и неплодородной.       — … Что ты здесь делаешь? Ты должен быть в своей комнате.       Мэттью вжал голову в плечи и прикусил губу от смущения. Он глянул наверх.       — Возможно, я открыл замок.       Гилберт дважды моргнул и усмехнулся, опуская лейку. Он прислонился к корявым остаткам дерева и протянул спутанный моток золотых ниток, положив его Мэттью в карман. Упс.       Он, должно быть, преследовал его.       — Конечно открыл.       Мэттью обошёл вокруг сада и остановился рядом с Гилбертом. Он качался взад и вперед на каблуках. Это было неловко. Как это может быть чем-нибудь ещё? Его похитил его воображаемый друг.       — Что это…? — он показал на ряды из грязи, а после потянулся к нити. Она мелькнула, когда он коснулся её, и благополучно исчезла с глаз долой. - Это?       — Сад?       — Больше не сад.       Гилберт улыбнулся одними уголками губ.       — Нет, больше нет. Ничто не растёт так глубоко внизу.       Мэттью оглянулся.       — Так зачем лейка…?       — Я пытаюсь, — пожал он плечами. — Часть почвы ещё можно использовать, с добавкой кремнезёма и извести.       Он шагнул вперед и прижал руку к грязи, закрыв глаза. Мэттью наблюдал, как она обернулась вокруг его пальцев, скручиваясь и трепеща. Она затвердела в кристаллическую розу, у которой шипов было больше, чем лепестков.       Мгновение он изучал результат, прежде чем отдать его Мэттью.       — Спасибо, — пробормотал тот, краснея. Она была прекрасна, и так же прелестна, как хрупкие цветы в саду его отца.       Взгляд Гилберта смягчился, когда он посмотрел на Мэттью.       — Не за что.

***

      Это продолжалось где-то пару недель, и, если бы он не знал лучше, то решил бы, что Гилберт за ним ухаживает. Мэттью продолжал украдкой выходить из спальни, оставляя за собой след из золотой нити, и ждал, когда Гилберт нагонит его. У него никогда не занимало много времени, чтобы найти его.       С другой стороны, как оказалось, он потерял своё отражение. Он брал кусок обсидиана и сверкающие бриллианты, но безрезультатно. Его отражение ушло. Исчезло.       Его отражение никогда не вело себя особенно хорошо, но оно и никогда не исчезало больше, чем на пару часов. Он спросил об этом Гилберта, но тот лишь закатил глаза.       — Может быть, оно просто заблудилось в зеркальном коридоре. Это происходит чаще, чем ты думаешь.       Мэттью проверил. Это было не так.

***

      Мэттью пускал камешки по поверхности озера, которое, казалось, было длиной в целую вечность. Он получал удовольствие от каждого шлёп, шлёп, шлёп, которое раздавалось при соприкосновении камешка с поверхностью. Звук гремел между руинами арки, окружающей берег.       — Ну, а теперь ты что делаешь?       Гилберт подошел к нему сзади и заглянул через его плечо в тот момент, когда Мэттью отстранился, чтобы бросить ещё один камень. Он ударил бога локтем в лицо.       Гилберт упал на спину, рассеяв тени и хватаясь за нос.       — Ох! О мой…! — Мэттью упал на землю рядом с ним. - Ты, хм, в порядке?       — Ты ударил меня!       — Я не хотел!       — Но ты это сделал!       — Да нет же! А теперь тш-ш, дай посмотреть. — Мэттью отнял его руки от лица, чтобы увидеть фонтан обесцвеченной крови. - О, Боже.       — Что ты имеешь ввиду, говоря «о, Боже»? «О, Боже»?! Ты ударил меня в лицо! Моё прекрасное лицо!       — Я бы не стал заходить так далеко… — пробормотал Мэттью, вырывая нитку из жилета и вытягивая на длину руки. Она обвилась вокруг его пальцев, прижимаясь, завязываясь и наполняясь достаточным количеством магии, чтобы сформироваться в повязку.       Он нежно прижал её к его носу и велел ему наклониться вперёд. Он зажал кончик его носа. Гилберт извивался и жаловался, но скрестил руки на груди, позволяя Мэттью ворковать над собой. Тот улыбнулся.       Пустяковое дело.       — Ты наслаждаешься этим, не так ли?       — Не-е-е-ет.       — Наслаждаешься. Ублюдок.       — Ну извини…       — Если бы ты не пропустил скалы над озером Авернус…       — Откуда мне было знать?       — Знак. Знак вот там.       — Ты имеешь в виду древнегреческий? Этот знак?       — … Заткнись…       Мэттью рассмеялся и погладил его по голове. Большой ребёнок.

***

      Каждый день Гилберт притаскивал Мэттью в тронный зал и предлагал ему присесть, и каждый раз Мэттью отказывался. Он не был уверен, почему именно, но чувствовал, что предложение было чем-то большим, чем казалось. Он ощущал… что-то весомое. Важнее, чем это.       Кроме того, он всё ещё помнил последний раз, когда Иван вытащил стул, на который он хотел сесть.       Вместо этого он стоял на земле, к огромной ярости Гилберта, или слушал ветер сквозь птичьи клетки, когда они разговаривали обо всём или ни о чём. Канарейки порхали и пели ему. Он даже стал подпевать.       — Почему у тебя так много птиц?       Прошло пять недель с тех пор, как он впервые появился здесь, и теперь было проще задавать вопросы, облегчая знакомство и ползучую, расцветающую любовь. Мэттью не хотел любить Гилберта, предположительно, но его интересовало, а был ли у него этот шанс. У него было странное чувство, будто он всегда любил Гилберта.       Его желудок скручивался в узел, когда он думал о нём. И это в своём роде раздражало.       — Люди оставляли их в шахтах, — проворчал Гилберт со своего трона, и тени вокруг него заплясали в волнении, — и ждали, когда они умрут. Я слежу за ними. Всё подземное принадлежит мне.       Перед Мэттью вдруг возник образ отца, который садил семена в землю и показывал ему, как глубоко нужно копать ямку и как присыпать грязью, снова и снова, его лекции в солнечный день и в дождь, и терпение.       — Но папа сказал, что…       Гилберт пренебрежительно взмахнул запястьем.       — Это особое расположение. Старая договорённость. Это другое. — Он фыркнул. — Не волнуйся об этом.       — Но…       — Не. Волнуйся. Об. Этом.       Он вздохнул и спустил всё на тормозах. Ему не нужна была лишняя головная боль. Даже после пяти недель разговоров обо всём и ни о чём, всё-таки некоторые темы Гилберт отказывался освещать. Отец был одной из них.       — Почему бы тебе не отпустить их тогда? Ну, птиц? — Он повозился с замком и задумался, может ли вскрыть его. Наверное, он мог. Он стал довольно хорош в этом за прошлый месяц.       — Зачем?       — Они птицы, Гилберт. Им нужно летать.       Он усмехнулся и откинулся на своем троне, задрав ноги.       — Никому не нужно летать. Если я не могу покинуть это место, то и никто другой не сможет.       Он сказал это так небрежно, так бездумно, что слова дошли до сознания Мэттью не сразу. Мэттью посмотрел на замок в руке. Он неожиданно показался тяжелым и холодным.       — Приятно слышать, — прошептал он себе под нос.