Дашенька
4 января 2016 г., 16:32
Эльза протянула Андрею маленький бежевый кулечек. Он думал, что будет бояться взять на руки девочку, но страха почему-то не было совсем. Откуда-то Жданов знал, как нужно брать ребенка на руки. Девочка плакала и ни одной другой мысли, кроме той, что ее нужно успокоить, его не посетило, ни страха, ни опасения, ни любви, ни привязанности. Он просто взял Дашеньку на руки, просто прижал к себе и начал баюкать. А она просто успокоилась, открыла глазки и улыбнулась. Если бы спросили у Анечки, она быстро бы объяснила, что дети в таком возрасте улыбаться осознано не умеют. Но разве это так важно, что они умеют, что нет… Андрею показалось, что очень даже осознано ребенок улыбнулся ему. Вот тут с ним это и случилось, он как-то вдруг сразу осознал, что это продолжение Ёлки, что это родное, что он может и жизнь свою отдать за нее и только рад будет, если возьмут. Он сразу и навсегда почувствовал Дашеньку своим ребенком, как будто бы это он вынашивал ее девять месяцев, а потом рожал, а потом ее у него отняли и вот он снова ее обрел. Такая гамма чувств была бы не под силу и менее эмоциональному человеку, не то, что Андрею.
Он опустился на пол все так же прижимая к себе этот маленький бежевый кулечек, склонил голову, почти невесомо поцеловал Дашеньку в розовую пухленькую щечку и разревелся. Это так страшно, когда плачет красивый, сильный, взрослый, успешный мужчина; не красиво плачет, роняя скупую мужскую слезу, а нутряно, с надрывом, почти по-бабьи. Это так было страшно, что уже через минуту плакали все, без исключения, даже циник и балагур Ромка, правда этот красиво, с той самой, скупой мужской. Даже видавший виды полицейский и тот не сдержался.
Не плакала только Дашенька, ей было тепло, хорошо и спокойно под защитой такого надежного дяди.
Затем, когда все успокоились, Йоган попросил распеленать девочку. Так было положено, он должен был убедиться, что с ребенком все в порядке. А когда малышку развернули, Андрея чуть второй волной не накрыло, только чудом он заставил себя сдержаться. Перед ним лежала Ёлка, такая, как ее принесли из роддома, просто один в один. И на бедре малышки было оно… то самое родимое пятнышко в виде пятиугольной звездочки, которое было и у Ёлки, и у папы, и у него. Не отвертишься — свое!
И все же им пришлось задержаться в Стокгольме почти на неделю. Это только в сказках все быстро делается. А в жизни… чтобы получить бумаги на вывоз ребенка, чтобы все сделать по закону прошло время.
Осталось последнее. Перевезти Ёлку в Москву, договориться о похоронах, а уж затем, перед ними прочесть письмо и посмотреть фотографии.
На семейном совете Анечки Юркенас было решено, что отпускают братья Аню только на время похорон, а потом она должна вернуться.
Третьего марта скорбный кортеж тронулся в путь из Куршенай в Москву. За черным катафалком с телом Ёлки шла машина Андрея. То Ромка за рулем, то Анечка, пока сидящая рядом с ним на переднем сидении, а сзади Андрей, с Дашенькой на руках. Он так и не выпустил ее с рук ни разу с тех самых пор, как Эльза передала ему девочку с рук на руки. И памперсы менял сам, и подмывал сам, и даже купал сам ребенка. Правда с Анечкиной помощью.
В Москву приехали под утро четвертого марта. Роман пересел в катафалк и поехал улаживать все дела, а Аня с Андреем отправились к Ждановым домой. До последней секунды Андрей так и не решил, что сказать родителям. То ли правду, то ли то, что Дашенька его дочь, но уже знал, что в любом случае будет удочерять девочку. Но вот стоило ли родителей посвящать во все тяготы и беды Ёлкиной жизни, Андрей никак решить не мог. Все решил за него случай.
Когда они - Аня, Анрей и Дашенька на его руках, вошли в родительскую квартиру, мама с папой спали. Анечка зацепилась за что-то в коридоре и уронила высокую металлическую вазу, хрен знает зачем стоящую в прихожей. Ваза, конечно же, не разбилась, но грохота наделала много. Мама с папой выскочили из спальни.
Картина, открывшаяся взору Ждановых старших была, мягко говоря, сюрреалистична. Их сын стоит с ребенком на руках, рядом с ним плохо одетая простушка. И куда, спрашивается, он ездил? И что все это значит? Кто эта женщина и кто этот ребенок? Неужели теперь Андрюшенька выкинул фортель?
— Мам, пап, привет. Это Анечка, а это Дашенька, ваша внучка.
Маргарита Рудольфовна схватилась за сердце, — Андрей! Что все это значит? Да у нее же на лице написано — хочу в Москву! Мы сюда никого…
И тут заговорила Аня:
— Да, права была Ёлка, — при этих словах Маргарита и вовсе побелела, а Аня безжалостно продолжала, — от вас нужно было бежать. Успокойтесь, пожалуйста, мне Москва не нужна, и жилплощадь ваша не нужна, а вот Дашеньке жилплощадь выделите, никуда не денетесь. Ёлку выгнали, а дочь ее придется принять. Андрей, а может лучше я заберу девочку? Вон как ей здесь не рады! — у Ани на глазах закипали злые, горячие слезы.
«Трындец, — подумал Андрюша, — вот родители все и знают».
— Как Леночкина дочка? — Павел Олегович почти заикался — А где Леночка?
— Аня, — крикнул Андрей, — замолчи немедленно! Я сам все расскажу. Только Дашеньку пойдем уложим, — и попросил, когда девочка уже спала на огромной Андрюшиной кровати, — Анечка, не обижайся, пожалуйста. Им и так сейчас такое предстоит, давай пощадим их.
— Хорошо, ты прости меня, я не сдержалась. Я пока тут побуду, с Дашенькой, ладно?
Андрей кивнул, и как в холодную воду нырнул навстречу родителям. Через некоторое время Аня услышала вскрик, затем рыдания, а потом крик Андрея: - Аня, сюда, быстро! Папа, неси аптечку и вызывай скорую. — Анюта бросилась в кухню. «Какой ужас, — подумала она, — мне придется проводить реанимацию, а я знаю об этом только в теории». Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают. Когда пришел врач реанимобиля, Маргарита Рудольфовна уже дышала самостоятельно и сердце ее билось равномерно, хоть и учащенно. Анечку даже похвалили. И врач сказал, что ни за что не отказался бы от такой помощницы.
В больницу Марго не поехала, лежала на диване в кухне и тихо плакала.
— Это мы с тобой, Пашенька, виноваты. Это мы убили нашу девочку.
Смотреть на это было невозможно, Аня уже сто раз пожалела, что сорвалась. Даже извиниться хотела, но понимала, что родителям, потерявшим сейчас дочь во второй раз, не до Ани и не до ее извинений.
— Маргарита Рудольфовна, не говорите так. Лена простила вас, и вас, Павел Олегович, она тоже простила, — врала Анечка, врала, потому что понимала — это ложь во спасение. — И ей было очень хорошо у нас, она счастлива была. А роды, роды это такое дело. И в Москве умирают при родах, и в Париже. И даже в самых престижных клиниках тоже умирают. Так что никакой вины вашей нет в ее смерти.
— Тебя как зовут, девочка, — спросила Марго и, услышав ответ, продолжила, — прости меня, Анечка. Подойди сюда, пожалуйста. Расскажи мне, как Ёлка жила все это время.
— Не сейчас, — резко встрял в разговор Андрей. Мало ли что Ане придет в голову рассказать. Нет, вначале нужно было согласовать версии, — сейчас Ромка придет, он все организовывает. А вот потом, после похорон, — Андрей старался произнести это слово обыдено, словно приучая к нему и маму с папой и себя, — потом вы обо всем поговорите.
— Маргарита Рудольфовна, а хотите я вам Дашеньку принесу. Это же Леночкино продолжение. И похожа она на Леночку очень. — Аня сбегала в спальню и вышла оттуда с кряхтящей Дашкой на руках, подошла к Марго, положила ей на руки внучку. Сама отошла, уступив свое место Павлу.
— Папа, у нее и наше родимое пятнышко есть. Мам, пап, вы не распространяйтесь, что это Ёлкина дочь. Я ее усыновлять буду.
Больше можно было не волноваться за родителей. Андрей знал, что с ними сейчас случится, сам все это уже пережил. Пошел чайник ставить, всем нужно было позавтракать.
***
Ромка, Ромка, что бы делали без тебя Ждановы? Как справились бы со всем? Ромка сам, один все устроил. Завтра Леночку должны были похоронить. В ночь перед прощанием в сестрой, Андрей закрыл свою комнату на ключ, достал коробку с фотографиями и письмом, отданную ему Аней и открыл ее…
