Слушайся папу, Сарада.

      Та роковая ночь, выведшая самого Учиху из эмоционального равновесия. Те события, раз за разом мелькавшие в голове лежащей на кровати пластом брюнетки. Те мысли, посещающие ее и делающие те же воспоминания мучительно неприятными. О чем сейчас думала Сарада? Каков был ее эмоциональный и духовный настрой?       Мысли были спутаны и непонятны. Девушка, неподвижный взгляд которой сейчас прожигал серую от погоды гладь потолка, была опустошена. Словно бокал дорогого красного вина, из которого выпили буквально все, до последней капли, оставив во владение от двух составляющих лишь одну оболочку — саму стеклянную посуду.       Область хрупкого девичьего таза была покрыта болючими гематомами, а в промежности до сих пор все еще гудело. Неприятное чувство того, будто внутри вдруг не стало чего-то еще. Чего-то не менее важного, не шедшего ни в какое сравнение со все еще занимавшей первое место по проблематике душевной пустотой.       Брюнетке сейчас меньше всего хотелось обдумывать что-либо, но она просто не могла. Сарада мучилась от того, что не имела возможности уснуть, просто забыться, как делала это раньше. Она мучилась оттого, что не могла забыть события ночи двухдневной давности.       Столько вопросов — и ни одного ответа. Заперевшись в своей комнате, юная Учиха и носа не высовывала из своего убежища, лишь бы вновь не столкнуться с папашей-тираном, новую сторону которого она узнала за все свои восемнадцать лет буквально на прошлой неделе.       Почему ее родной отец позволил себе с ней такое сотворить? Чем она заслужила столь травмирующее ее во всех аспектах наказание? Неужели, действительно делала что-то не так? Не хотела принимать во внимание что-то? В конце-то концов, допускала ошибки? Непонимание действительности вперемешку с болезненными воспоминаниями оказывали весомое давление на духовное состояние загнанного в угол «ребенка».       «Почему… Почему?», — проговаривая про себя вновь и вновь лишь одно слово, девушка снова прикрыла набухшие от моментально скопившихся под веками и уже сочащихся наружу слез глаза.       Бледные щеки в момент покраснели и Сарада вновь впала в состояние тихой истерики.       Все это время Саске, как отчасти понимающий состояние своего чада отец, которым он себя теперь назвать мог с трудом, не мешал своей дочери. Намеренно ее не трогал. То ли хотел, чтобы та все осознала сама, то ли просто боялся взгляда столь знакомых ему глаз, через которые на него смотрела его покойная жена. В любом случае, Учиха старший уже не мог себе позволить как раньше вновь войти в ее комнату, как будто ни в чем не бывало, присесть рядом со своей любимой дочерью и с теплом на душе ее обнять. Он не мог. Он просто не мог.       Этот случай вводил в состояние ступора обоих. Как самого отца, так и его дочь. Они оба столкнулись с непониманием и, все окончательно изгадив, просто порушили мосты, ведущие друг к другу.       Брюнет умиротворенно сидел на кухне и, как всегда, попивая свежезаваренный кофе, читал газету. Услышав то, как на втором этаже, и судя по всему, опять же, в комнате его дочери, начался погром, лишь уставился на момент в потолок, обратив свое внимание на покачивающуюся люстру, а потом вновь уткнулся в газету.       Его беспокоило поведение дочери. Беспокоило то, что она еще ни разу за эти два дня не спустилась к нему и не закатила истерику лично. Он ожидал, честно говоря, немного другого. Видя в прошлом то, какой Сарада была необузданной в выражении эмоций, мужчина рассчитывал на то, что девушка не будет держать весь этот негатив в себе. Стратегически подходя к расчетам, как отец, он думал, что та попытается на него напасть, поранить или даже убить, при этом выговаривая все то дерьмо, накопившееся в ней, но, похоже, он просчитался. И именно в такие критические моменты родители начинают понимать, что совершенно не знали своих детей. — Чертов ублюдок! — слышались истеричные вопли Сарады сверху. — Чтоб ты сдох!       После окончания реплики полетела ваза, еще одна. Судя по всему, сервиз, некогда аккуратно упакованный в коробку и уже давненько пылившийся у той под кроватью. Настольные лампы, табуретки. Все, что можно было запустить, было уже к херам раздолбано руками его взбесившейся дочери.       Ониксовые глаза пристально смотрели на темно-коричневое, почти что черное, содержимое белоснежной фарфоровой чашки. По жидкости расходились еле заметные круги от вибраций, доносившихся сверху. — Черт… — с досадой стукнул тот по столу и, встав из-за него, двинулся в сторону лестницы.       К тому времени в комнате Учихи младшей уже творился полный хаос. Наверное, каждый бы удивился, видя тот небольшой выбор мебели, из которого брюнетка сделала такой грандиозный беспорядок.       Она бы крушила все и дальше, если бы не раздался четкий негромкий стук по полотну филенчатой двери.       Девушка в момент опешила. По телу вновь пробежалась дрожь, а взор испуганных глаз остановился на входе в ее комнату. Все стихло.       Мужчина со взглядом, не обделенным сочувствием, найдя опору в деревянном косяке, сверлил взглядом пол, а девушка же, понимая то, кто за этой дверью мог быть, просто молча продолжала бледнеть.       Раздалось еще одно тройное постукивание. Ручка начала постепенно клониться вниз, сердце черноглазой параллельно с этой ручкой тоже начало постепенно уходить в пятки. Когда дверь приоткрылась, а в пространстве между ею и косяком показался Саске, комната уже была пуста. Окно было открыто настежь, шторы развивались под влиянием входящего в комнату ветра.       «Сбежала?», — первое, что промелькнуло в мыслях у брюнета.       Войдя вовнутрь того самого злосчастного помещения, мужчина вновь словно оказался в том моменте. Те крики пронеслись отголосками в мыслях сожалевшего о содеянном отца, а сам же он вяло сел на мягкую поверхность кровати. — Сбежала, значит… — тихо проговорил тот, скрещивая пальцы рук, нашедших опору на коленях.       Но черноглазый, высказав результаты своих выводов вслух, немного «просчитался». Его дочь, сжимая рукоять ножа в руке, уже кралась к своему папочке с мыслями засадить в его широкую спину этот клинок, переполненный «любовью». — Сбежала, значит, да?! — яростно выкрикнула та, с разбега запрыгивая на противника, чего тот только и ждал.       В момент его сильная кисть обхватила тонкую, покрытую бардовыми засосами, шею, а другая рука с силой выхватила нож. Девушка оказалась прижатой к стене и стоящей чуть ли не на носочках от силы захвата своего отца.       Холодно посмотрев на Сараду, Саске выдохнул. — Сарада, хватит, — слетело с губ мужчины, опускающего свое чадо, но не отпускающего его из своей хватки. — Хватит? — истерично расхохотавшись, та начала делать попытки убрать руку, некрепко охватывающую горло. — И это ты мне говоришь, хватит?!       Девушка забилась, словно мотылек в руках мучающего его ребенка. Словно ее, как какую-то букашку, схватили за крылья и, беспомощную, намеревались кинуть в водосток. — Пусти меня, я прирежу тебя, чертов козел! Гад, я тебя настолько ненавижу, что убить готова. А когда я тебя все-таки прикончу, я даже на твои блядские похороны не приду. Оскверню твою могилу и к хуям испорчу всю твою репутацию, кобель ебливый!       Услышав такое богатое разнообразие слов, слетавших с уст своей дочери, отец невольно усмехнулся. Все же подавив в себе гнев, с помощью которого на момент хотел вкатать эту непослушную дрянь в поверхность стены, незаметно для Сарады привел себя в чувства. — Спускайся обедать, — властно высказав это, отец резким движением убрал руку, отчего брюнетка брякнулась на пол.       Момент — и за Учихой закрылась дверь, а девушка, так и продолжавшая сидеть на коленях, шокировано смотрела на деревянное полотно, как бы мысленно провожая спину отца до низа.