Слушайся папу, Сарада.

      Отец и дочь восседали друг напротив друга за некогда семейным кухонным столом. Тарелки, расставленные по гладкой деревянной поверхности, приборы, разложенные подле блюд, — все уже было приготовлено к использованию. Оставалось лишь протянуть руку и взять, но — никто из двоих, находящихся в переполненном безмолвием помещении, даже и не думал этого делать.       Вот уже около часа между этой горе-парочкой будто шла «холодная» война. Мужчина и девушка, играя в молчанку, подобно маленьким детям, голодали назло друг другу.       Особенно тяжело в этот момент было Сараде. Та, не бравши в рот и крошки вот уже третий день подряд, честно говоря, была ужасно голодна. В ее рту при одном лишь виде еды снова и снова накапливалась жидкая слюна, которую девушка пыталась сглатывать незаметно для брюнета. Но взять вилку с ножом в руки первой означало лишь потерю гордости. Признания своего поражения раньше времени. Поэтому она сидела и, утопая в попытках отвлечь себя посторонними мыслями, старалась не обращать внимания на красиво оформленные ароматно пахнущие кулинарные «шедевры», сготовленные для неё теперь уже ее врагом.       Саске же в действительности не спешил приступать к пище не из-за глупой детской упрямости, как думала Сарада, а лишь оттого, что не был особо голоден. Вместе с этим он не понимал и истинной причины того, почему его явно изголодавшаяся дочь не хотела прикасаться к яствам, на приготовление которых мужчина угрохал хренову кучу времени.       Да-да, как уже могли сделать выводы многие, обед был лишь поводом для перемирия между ним и его чадом. Именно для этого, пускай и в такой грубой форме, он позвал особу на трапезу. И именно для этого возился на кухне с самого утра, готовя всевозможные любимые блюда сейчас сидящей напротив подобно восковой фигуре безмолвной брюнетки. — Ты есть будешь или нет? Учти, если ответом будет «нет» — то все это мне придётся запихнуть тебе в глотку силой, Сарада, — послышалась, наконец, первая фраза за весь час, проведённый на кухне.       Ответа долго ждать не пришлось. — Буду, — буркнула Учиха младшая, стыдливо опуская голову чуть ли не на мясное рагу, стынущее перед ней в обрамленной золотой каймой тарелке.       Похоже, все-таки сломалась. Бледные пальцы неуверенно потянулись к столовым приборам и вскоре девушка уже ела настолько некультурно и быстро, насколько это было возможным. Даже свинья бы удивленно оторвалась от своего корыта, видя то, как её переплюнул какой-то там человек.       «Ну, вот », — криво ухмыльнулся отец, с довольным видом скрещивая руки на груди. — «С этого и нужно было начинать».       А тем временем Сарада, чуть ли не похрюкивая, опустошала миску за миской. Со скоростью света мелькала и серебряная, сжатая аккуратными пальцами девушки, ложка.       Видя такой здоровый аппетит своего ребенка, Саске где-то глубоко внутри, под многослойностью своего безразличия, ликовал. И когда один из основных этапов к примирению, по его мнению, был уже пройден, Учиха старший, не долго думая, решил позволить и себе приступить к трапезе.       Сегодня, впервые за долгое время, в стенах этого дома не слышалось криков и ругани. Из чуть приоткрытых окон доносились лишь звуки негромкой классической музыки, а под приятные для слуха композиции - лязг от соприкосновения железа с керамикой. Сегодня дом клана Учих отдыхал от ненависти во всех смыслах этого слова.

***

      Вечер выдался хорошим. Брюнетка вновь лежала на своей кровати и глазела в столь знакомый ее взору потолок. Но в отличии от прошлого раза, на лице особы уже красовалась легкая улыбка.       Сарада вспоминала обед. Попутно перед глазами всплывал образ отца, сидевшего напротив с довольным видом. Вспоминался тот разговор «по душам», после которого, как девушке и самой теперь казалось, она поняла смысл действий мужчины в тот роковой вечер.       Да, как бы это дико не звучало, но Учиха младшая все-таки смогла простить своего непутевого родителя. Пускай и не без той же старой доброй истерики, но девушка смогла найти в себе силы, чтобы забыть все то дерьмо, произошедшее между ними в прошлом. И если смотреть на сложившуюся ситуацию со стороны, то Саске еще легко отделался. Ничтожной ценой такому прощению были к херам летевшие еще три часа назад тарелки, чашки, сахарницы и подносы. Со звоном падавшие на пол кастрюли, лопаточки и подвешенные на крючки сковородки. К чертям раздолбаный ручной работы стол из красного дерева, идеально вписывающийся в общий погром на кухне. Все это было пустяками по сравнению с тем, что натворил в прошлом ее отец. И она простила его. Черноглазая выплеснула свою ненависть и простила.       Девушка, несомненно, была рада сему факту. Наконец, весь негатив, включая стресс после смерти ее матери, нашел свой выход. И Саске оказался тем, кто смог принять ее боль, всю, без остатка, и не отвернуться, прежде поделившись с нею своей. Да, они после долгого времени войн и конфликтов, наконец, смогли войти в резонанс и понять друг друга. Теперь Сарада была не одна. И сегодня черноволосая это прочувствовала всем своим сердцем, когда в истерике орала на своего отца, а после, послав всю вселенную к черту, вновь кинулась на него с кулаками. С кулаками на человека, который, вместо того, чтобы влепить ей пощечину, просто прижал брюнетку к себе. Дал выреветься на своем мужественном плече.       «Папа», — звучал безликий голос подсознания в голове черноглазой.       Думая об этом человеке сейчас, девушка уже не вздрагивала. Из черных глаз при мыслях о том, что с ней когда-то сделал Учиха старший, уже не лились слезы и не вставал ком в горле. Ее нервы не были натянуты до предела, словно гитарные струны, и Сарада теперь свободно могла смотреть Саске в глаза. Могла… Нет. На самом деле все было не совсем так. Да, отчасти она пыталась идеализировать, но все равно выходило с трудом.       На самом деле брюнетка прекрасно понимала, что факт об её изнасиловании никак не объехать. Что теперь эта грязная история будет всплывать в ее памяти довольно часто и до конца не забудется никогда. Эти воспоминания, как тяжкий груз, будут храниться в её подсознании и в критические моменты напоминать о том, что даже родные ей люди могут причинить неимоверную боль. Что они тоже не перестают быть такими, какими сделал их этот мир, лишь оттого, что их связывает кровь. Что они тоже могут мстить или намеренно рушить все, что имеется у другого. Что они также могут отобрать при желании и наличии зависти все, чем завладел кто-либо из их родственников или на что те, по крайней мере, положили глаз. Это понимание реальности теперь останется с Сарадой навсегда. И несмотря на то, что она сделала вид, что простила — это было далеко не так. Часть обиды вперемешку с неприятным осадком все равно остались в самых отдаленных уголках девичьей души. И она всегда будет помнить эти дни, даже если очень захочет их забыть. Но Саске знать об этом совсем не обязательно. Пусть считает, что вымолил прощение у своей милой дочери. Пусть думает, что у них теперь вновь будет все, как прежде. Лишние нервотрепки её папочке сейчас ни к чему. Тем более, в скором времени её родителю от её мести будет ох как не сладко. Учиха старший в любом случае ещё пожалеет о содеянном, пусть даже и не сейчас. А пока что нужно сохранять видимость мира в семье, которой теперь нет.