Остров

— Что ж, давай уже начнём интервью. Но перед этим, позволь мне задать тебе вопрос не по теме, — хитро устремляю я свой взгляд на него. Он пристально смотрит на меня в течение нескольких секунд, после чего улыбается самой обворожительной улыбкой в мире, и говорит: — Конечно, задавай любые вопросы.       И я наконец-то задаю вопрос, который мучает меня уже на протяжении целого дня: — Почему ты согласился дать интервью? Многие бывшие пациенты этого оздоровительного комплекса не согласились, а тебя даже не пришлось просить дважды. В чём секрет? — он хихикает, в то время, пока я в недоумении смотрю на него. В конечном итоге, он отвечает на поставленный вопрос: — Никакого секрета нет. Просто все, кто находился в этом комплексе, как ты его называешь, не хотят рассказывать, почему они там оказались. Ты же в курсе философии нашего центра? — Да, вы утверждаете, что любая болезнь, особенно неизлечимая, даётся не просто так, что это некий посыл Вселенной и так далее, — он одобрительно кивает и продолжает: — Да, всё именно так. Теперь понимаешь, какой это стыд, рассказывать об ошибках прошлого, которые хочешь забыть. Поэтому многие тебе и отказали. — Тогда почему ты пришёл сюда? Тебе не стыдно ворошить прошлое? — резонно замечаю я. — Нет, мне не стыдно, потому что стыдиться нечего. Думаю, мы можем начать наше интервью с моей биографии, не так ли? — я кивнула головой в знак согласия, попутно доставая блокнот для записей и пометок нашего интервью. Я могла бы воспользоваться диктофоном, но в бумаге есть нечто прекрасное, что-то старинное и аристократичное, что вызывает во мне такие же чувства, как этот парк в начале осени. Я смотрю на Джона, а он в свою очередь с интересом наблюдает за моими действиями. — Очень странно видеть в наше время в руках у девушки блокнот вместо айфона, — замечает он и игриво подмигивает мне. — Но я отвлёкся от темы. Надеюсь, твой блокнот достаточно вместителен, ибо рассказ этот будет достаточно долгим, — он широко мне улыбается.       Меня уже это начинает напрягать, но все же я улыбаюсь ему в ответ. Он начинает свой рассказ: — На самом деле, хоть я и родился в Америке, своей родиной я считаю Тибет. Я прожил там восемь лет, в период с восьми до шестнадцати. Правильным вопросом будет, что я, чёрт возьми, забыл в Тибете?! Дело в том, что я болен закрытой формой туберкулеза, точнее, был болен. С раннего детства у моих родителей были сомнения насчёт моего здоровья, и в семь лет мне поставили диагноз. Родители долгое время не знали, что делать: таскали меня по врачам и знахарям, но везде им говорили, что на лечение нужны деньги и терпение, чего, собственно, мои родители не имели в принципе, — на этом моменте Джон немного осунулся, он как будто уменьшился в размере, видно было, что он до сих пор не отпустил прошлое. И чем больше он рассказывал, тем яснее я понимала, что это не пустят в печать, но на тот момент мне было абсолютно все равно. — Жили мы очень бедно, — продолжал говорить парень, смотря перед собой, — иногда мы всей семьёй голодали по трое суток, из-за чего я вечно болел. Знаешь, иногда я думаю, что я мог бы умереть в любой момент от недоедания или из-за своих болезней, но нет, я жив! И это до сих пор вызывает у меня недоумение и страх, потому что вся моя жизнь - одна сплошная борьба со смертью! — он ухмыляется. — Так, только этот бред не пиши в своем журнале, ладно? — он переводит свой взгляд на меня, ожидая ответа. Я молча киваю.        Джон отворачивается, а я меж тем разглядываю его. Он абсолютно не походит на парня из семьи, в которой когда-то нечего было есть. Он хорошо одет, опрятно выглядит, от него пахнет приятным парфюмом, но во всё сказанное им верится. Это читается по глазам. Как часто мы осуждаем людей, не зная, что с ними произошло. Многие люди прошли определенный жизненный этап, который был наполнен болью и страданиями, а после всех этих страданий они получают свою светлую полосу жизни сполна, потому что выстояли, смогли подняться с колен. Как часто я слышу упрёки и вспышки зависти к людям, которые добились чего-то большего, чем остальные. Но многие и представить себе не могут, через что этим людям пришлось пройти, чтобы иметь то, что они имеют сейчас. Между тем, монолог продолжается: — Иногда приходилось ночевать на скамейках возле железнодорожных станций, потому что денег не хватало на съём квартиры. Бывали дни, когда приходилось просить милостыню, потому что отцу часто не выдавали зарплату. Я должен пояснить, что мой отец не имел специальности, постоянного места работы, проживания и образования. Он был разнорабочим, мог работать маляром или сантехником, отлично разбирался в механике и был рукастым парнем. Но этих денег, которые он зарабатывал, едва хватало на нас троих. Мама не работала по состоянию здоровья. У неё была сердечная недостаточность и не было образования. Но она часто шила что-то, после чего шла и продавала свою вышивку. На этом тоже особо денег заработать было нельзя, но моя семья не падала духом, а старались поддерживать друг друга. После, я часто задавал себе вопрос: почему они завели ребёнка при такой нищете? И не мог найти ответа. Как ты уже поняла, денег на лечение не было. И мои родители пошли на крайние меры: они решили меня отправить к родственникам в Тибет. Мой дядя по маминой линии был востоковедом, поэтому и обосновался там. Родители написали ему письмо, где слёзно просили меня излечить с помощью нетрадиционной медицины, на что мой дядя охотно согласился, ибо всегда интересовался такого рода лечением. Меня, восьмилетнего мальчонку, снарядили и отправили в страну Чудес, где меня ждали приключения, — он опять загадочно улыбнулся, и я поняла, почему он согласился на это интервью. Наверное, ему хотелось с кем-то поделиться своими впечатлениями, возможно, он даже хотел написать автобиографичную книгу, но, видимо, не смог. Иногда бывают такие случаи, когда хочешь рассказать о себе незнакомому человеку, потому что незнакомцу всё равно, он отличный слушатель, он не будет задавать вопросов, он просто выслушает. Ведь иногда только это и нужно, чтобы тебя выслушали и поняли.       Джон основательно о чём-то задумался. Складывалось такое ощущение, что он погружается в транс. Иногда бывает трудно удержаться от того, чтобы поторопить человека. — И что же произошло в Тибете? Как тебя излечили от туберкулеза? — не хотелось его перебивать, но осень давала о себе знать, и мои конечности уже стали замерзать. Он повернулся ко мне с легкой улыбкой на губах: — Ты себе даже представить не можешь, насколько я счастлив там был, — он осмотрел меня с ног до головы, будто видел впервые. — Пойдём, прогуляемся, а то ты, кажется, замёрзла. Он встал и заботливо подал мне руку, после чего мы отправились дальше, вглубь парка.       Мы довольно долго блуждали по парку, до тех пор, пока нам это не надоело, и мы не захотели есть. Всё время, проведённое вместе, мы разговаривали на отвлечённые темы, мне не хотелось торопить человека в таком деликатном деле. Я прекрасно понимала Джона. Когда рассказываешь о прошлом, от этого становится ещё тяжелее. Вроде и рассказать хочется, и ты думаешь, что когда выскажешь всё, что наболело, станет легче, но, видимо, в этом и есть прелесть прошлого - тебе не станет легче. Злободневная ирония судьбы. Ты думаешь, что убежишь от своего прошлого, но оно тебя преследует всегда и везде, в особенности в тот момент, когда ты меньше всего этого ждешь. Даже когда ты спишь, оно здесь рядом, с тобой. И ничто не сможет забрать его у тебя.       Меж тем мы вышли из парка, и встал вопрос относительно того, куда пойти. - Итак, куда ты хочешь пойти? Хотя нет, первый вопрос должен быть, что ты хочешь кушать? Фастфуд, японская кухня, китайская, европейская, может быть домашняя? – Сразу чувствовалась смена настроения Джона, он был страшно возбуждён, его глаза искрились от радости, а с лица не сползала улыбка. Я прыснула от смеха, ибо выглядел он по-щенячьему радостным. И это не могло не вызвать улыбку на моем лице. В ответ он сам засмеялся. И это выглядело со стороны странно и глупо. Но кого это волновало в тот момент? Никого. Мы просто смеялись и радовались невесть чему. Просто потому что мы живы, что нам есть куда идти и есть о чём поговорить. Я чувствовала некое единение между нами, нечто особенное было в этом мальчике, да, именно мальчике, который ещё невинно улыбался всем и каждому, но у которого были глаза, наполненные болью и пониманием. Обычно, когда смотришь в такие глаза, складывается ощущение, что тебя понимают и принимают таким, какой ты есть.       После недолгой паузы, когда я все же восстановила дыхание, я ответила: - Я всё люблю, главное, чтобы было вкусно. – и добавила: – Веди меня!       Он широко улыбнулся и, хитро прищурив глаза, промолвил: - Тогда пошли в самый лучший и изящный ресторан под названием Sarabeth’s, где вас ждут вафли, взбитые яйца, сочный ростбиф и другие закуски, а так же восхитительные десерты, что просто пальчики оближите!       Он так орал на всю улицу, что мне казалось, будто весь Нью-Йорк слышит его выкрики, но в тот момент я была абсолютно счастлива. Я была благодарна не знаю кому или чему: Богу, Вселенной или судьбе, - что я нахожусь здесь и сейчас рядом с этим недотёпой, который орёт во всю глотку. Я чувствовала всё великолепие жизни в этом парне и заражалась этой энергией.