Всему придёт свой час!

"В чрезмерности греха таится исступленное счастье".

Виктор Гюго "Собор Парижской Богоматери"

      Эсмеральда не противилась ему. Она лежала неподвижно, ощущая, как его руки сначала полностью освобождают её от одежды, а затем скользят по обнажённому телу. Она не отодвинулась от него даже тогда, когда Клод, удивлённый тем, что она не вырывается, в лихорадочном нетерпении, вдруг охватившем его, снимая с неё платье, разорвал завязки и шнурки, стягивающие расшитый яркими узорами корсаж. Он опасался всё же, что она, внезапно очнувшись от своего безразличия, захочет помешать ему. Но она не шевельнулась. И он, раздевая и лаская её, чувствовал только, как сильно, подобно натянутой струне, напряжено её стройное тело.       Наклонившись над прекрасной цыганкой, приблизив своё лицо к её бледному лицу и целуя Эсмеральду, он видел совсем близко большие, широко раскрытые глаза девушки, которые вновь смотрели как будто бы сквозь него - этого их выражения полной безнадёжности он не мог забыть потом никогда. Из груди её вырвался тяжкий вздох, она отвернула голову и сомкнула веки. Лишь в этом выразился весь её протест. Из-под ресницы правого глаза выкатилась слеза и медленно сползла по щеке, оставляя за собой влажный след. Эсмеральда, присмиревшая и отчаявшаяся - та, какой она теперь была, очень отличалась от Эсмеральды прошедшей ночи, сопротивляющейся его домогательствам с яростью дикой кошки.       Душу Клода при взгляде на неё внезапно пронзила невероятная смесь горького сожаления, острой боли за свою отвергнутую любовь, а также мучительной жалости и щемящей нежности по отношению к цыганке. Однако, эта жалость не простиралась у архидьякона до того, чтобы он захотел отпустить Эсмеральду на свободу. Он и не помышлял об этом. То было сожаление человека, который, наконец, обрел то, что он так страстно желал, о чём неустанно молил Всевышнего как о высочайшей милости. И, наконец, получив это, в результате неосторожного обращения, нечаянно разбил желаемое, а потом неожиданно обнаружил, что, несмотря на все усилия, прилагаемые им, вожделенный предмет его мечтаний и грёз был не в состоянии удовлетворить его желаний.       Как только Клод осознал это, он сделал инстинктивную попытку сдержать себя, чтобы не наброситься на девушку и не овладеть ею тотчас же. Это стоило ему невероятных усилий, но он не хотел повторять своей ошибки, совершённой прошлой ночью, когда он силой сломил её сопротивление. В конце концов, он был бы только счастлив одарить её своей нежностью и любовью. Со всей искренностью, на какую только была способна его очерствевшая душа, столько лет скованная запретами и строгим монастырским уставом, он хотел не только получить от неё всё, что могло дать ему это гибкое, юное и желанное тело… Но он готов был и сам дать ей это пьянящее и туманящее рассудок наслаждение, которое она до сей поры не могла и не хотела с ним разделить.       Поэтому он не стал торопиться, хотя страсть кипела и бурлила в нём подобно раскалённой лаве. Как он жалел сейчас об отсутствии опыта, какой получает мужчина, сближаясь с женщиной, как проклинал себя за то, что стал священником, упустив за годы сурового воздержания возможность научиться не только получать наслаждение самому, но и дарить его любимой девушке! Как он завидовал беспечной юности, у которой впереди ещё столько времени, чтобы познавать науку любви и совершенствовать её.       Но взамен всего этого, при недостатке прошлого любовного опыта, у него было огромное желание сделать цыганку счастливой хотя бы на некоторое время, стереть с её лица это выражение отчаяния и безнадёжности, казалось, навечно застывшее в её прекрасных выразительных чертах.       Тем более Эсмеральда не сопротивлялась ему. Похоже, хотя бы на эту ночь она смирилась со своей участью. Чем он и не преминул воспользоваться, доверившись своему безошибочному инстинкту.       Клод очень медленно и аккуратно, сдерживая своё нетерпение, стал покрывать поцелуями шею, плечи и грудь цыганки. Если прошлой ночью жадные поцелуи его походили больше на укусы, от которых оставались следы на её нежной смуглой коже, что причиняло ей боль, то теперь прикосновения его губ были легки, и целью этих прикосновений являлось желание пробудить её от того безразличия, в котором она находилась. Цыганка лишь вздрагивала под его лёгкими, обжигающими её кожу, поцелуями, не открывая глаз, но он ясно ощущал, что напряжение её не спадало, она была словно деревянная под его ласками, и её бесчувственность доводила его до умопомрачения.       Тем не менее, он не спешил. Сейчас он словно заново открывал для себя тайны её тела. В страстном угаре прошедшей ночи, удовлетворяя, прежде всего, свои желания, Клод, в первую очередь, думал о себе. У него не оставалось времени и сил, чтобы думать ещё и о ней, о том, что чувствовала она. Он хотел удовлетворить, наконец, свою страсть, терзающую его адским пламенем. Он был нетерпелив тогда и, к тому же, очень разозлён её отчаянным сопротивлением и попыткой заколоть его огромным гвоздём. Он был рассержен тем, что встречал с её стороны лишь ненависть и тем, что она думала о Фебе, всегда только о Фебе! Это в буквальном смысле сводило его с ума!       Сейчас же он старался отбросить от себя эти мысли, которые приносили ему неимоверные страдания. Он не хотел думать об этом. Он очень устал от злобы и ревности, которые терзали его израненную душу, словно хищный зверь когтями.       Теперь он очень нежно и с большой осторожностью дарил Эсмеральде свои ласки, исследуя губами каждый дюйм её тела. Она же лежала, подобно бесчувственной статуе и никак не откликалась на его настойчивые прикосновения губами, языком и руками. Но Клод не терял надежды... Он терпеливо продолжал ласкать её…       И мало-помалу его усилия увенчались успехом, хотя бы небольшим, но всё-таки успехом. Он чувствовал, как напряжение, в котором она находилась всё это время, постепенно стало уходить… Как только он коснулся губами внутренней стороны её бедра, он увидел в этом месте большой синяк на нежной коже, оставленный накануне его же безжалостными руками. И он ощутил нечто вроде мгновенной вспышки укора совести… Он принялся очень бережно проводить языком, касаясь кровоподтёка, и стараясь не причинить ей ни малейшей боли, как это делает зверь, зализывая рану.       Её густые ресницы затрепетали, и она распахнула свои большие чёрные глаза. Клод, интуитивно чувствуя малейшее её движение, поднял голову и, встретив её взгляд, увидел изумление, которое она даже не смогла скрыть. Она ждала чего угодно, ждала проявления насилия с его стороны… Но то, как он вёл себя сейчас с ней, вывело её из оцепенения, в котором она, казалось, пребывала с того момента, как он взял её силой.       Клод продолжал ласкать её губами и языком, даря ей утончённые изысканные ласки. Этому он никогда не учился прежде, но теперь бессознательно делал то, что могло доставить ей наслаждение. Он сейчас боялся только одного – спугнуть её одним неосторожным и резким движением, и хотя, сам он был на грани, и едва сдерживался, он не торопился, боясь причинить ей боль и этим всё испортить… Ласки его становились всё смелее и настойчивее…       Он ласкал её до тех пор, пока мог ещё сдерживать себя… В какой-то момент он опустился на неё и овладел ею, двигаясь очень осторожно, почувствовав лишь на какое-то мгновение, что она снова напряглась под тяжестью его тела, но потом напряжение ушло… и больше не возвращалось.       Клод двигался сначала медленно, постепенно наращивая темп движений, чувствуя себя на седьмом небе от счастья. Он с жадностью всматривался в лицо Эсмеральды, ловя в его выражении малейшее изменение, и стремясь уловить в её взгляде хотя бы отблеск ответного желания, стараясь понять, что нужно делать ему, чтобы этого достичь… И, наконец, он почувствовал, как она, застонав, изогнулась под ним, и только тогда он перестал сдерживать себя, погружаясь в водоворот сумасшедшего наслаждения…       Эсмеральда откинулась на медвежью шкуру, постепенно приходя в себя… Изумлению её не было предела. Она лежала некоторое время, не двигаясь. Грудь её вздымалась. Клод смотрел на неё, и на лице его застыла блаженная улыбка. В эту минуту он забыл обо всех перенесённых страданиях и муках. Он произнёс её имя, растягивая его, наслаждаясь каждым звуком…       - Эсмеральда-а-а! Какое у тебя чудесное имя! Я готов повторять его снова и снова! Ты только моя! Моя!.. Ты принадлежишь мне и никому больше…       В эту минуту зрачки её сузились как у кошки, и не успел он опомниться, как цыганка вскочила и изо всех сил влепила ему звонкую пощёчину. Клод онемел. Она же в изнеможении рухнула на постель…