Всему придёт свой час!

"Иллюзия – главное основание грез; отнимите у любви иллюзию, и вы отнимете у нее пищу"

Виктор Гюго

      Наступил вечер, но ещё не стемнело, когда Клод вывел Эсмеральду за порог хижины, держа осторожно за руку и обращаясь с ней так, словно она была драгоценной статуэткой.       Эсмеральда, подкрепившись едой, которую он ей поднёс, чувствовала себя гораздо лучше. После завтрака она уснула и проспала несколько часов. Благодатный сон смежил её веки. Во сне она вновь видела Феба. Он ласково улыбался ей и протягивал руки. Эсмеральда тоже улыбалась ему. Кошмары покинули пленницу. Её чудесные чёрные волнистые волосы разметались по медвежьей шкуре, и лицо девушки в обрамлении вьющихся прядей выглядело во сне по-детски невинным и прекрасным. Страдальческое выражение на время ушло из него, горькая складка, появившаяся возле её полных алых губ, разгладилась, и Клод Фролло залюбовался ею, спящей и забывшей на время сна о всех своих пережитых несчастьях.       Наконец, цыганка проснулась. Увидела себя всё в той же бревенчатой хижине. Улыбающийся Феб растворился в прошедшем сновидении. Рядом с собой она вновь заметила высокую, тёмную и неподвижную фигуру архидьякона. Сердце её мучительно сжалось. Контраст между сном и явью, между мечтами и действительностью был слишком жесток. Но надежда увидеться когда-нибудь с капитаном, надежда на то, что священник выполнит своё обещание, придавала ей сил. Она поднялась с постели, чувствуя себя более окрепшей, чем прежде.       Священник предложил ей выйти на поляну. Она согласилась, торопливо кивнув своей прелестной головкой. Он взял её за руку и, подойдя вместе с ней к выходу, открыл тяжёлую дубовую дверь. Но, как только они переступили порог хижины, она в нетерпении вырвала свою руку, отталкивая его, прошла несколько шагов вперёд и остановилась, полной грудью вдыхая живительный лесной воздух. На бледных щеках её появился румянец. Она не говорила ни слова. Клод остался стоять на месте и тоже молчал, с волнением наблюдая за девушкой.       Она медленно опустилась на тот же ствол поваленного дерева, на котором он сам сидел на утро после их первой ночи, исполненный мучительной тоски и тревоги. Она окинула взглядом лесную поляну, вбирая в себя всю красоту уходящего летнего дня, доступную её глазам. Взяла в руки цветок, распустившийся неподалёку, и не срывая его, поднесла к своему лицу, вдыхая его тонкий нежный аромат. Она чувствовала, что и сама оживает, подобно распустившимся после ушедшей зимы весенним цветам и листьям на деревьях...       Последующие дни слились для неё в одно сплошное ожидание. Она жила лишь своими мечтами, жила одною только мыслью увидеть Феба. Священник словно перестал существовать для неё, хотя он был рядом. Она бродила по хижине, иногда вдруг останавливаясь посреди комнаты и стояла так, о чём-то глубоко задумавшись. Погружённая в мир грёз, она словно отрешилась от той действительности, в которой была вынуждена находиться.       Клод Фролло держал своё слово. Он не прикасался к ней. Один Бог знает, каких неимоверных усилий ему это стоило. Если бы она дала себе труд обратить своё внимание на него, она бы увидела его глубоко запавшие глаза, она бы заметила, каким жадным взглядом он иногда смотрел на неё, какой огонь порою вспыхивал в его зрачках и какую силу воли ему приходилось проявлять, чтобы подавить в себе желание, охватывающее его всего. Он стискивал зубы, до боли сжимал кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на неё, особенно, когда она проходила мимо него так близко, что он мог бы коснуться её, если бы только позволил себе это. Но она не смотрела в его сторону. А если даже и смотрела, то словно бы не видела, так как в воображении своём была далеко отсюда...       Как только наступала ночь, он выходил из хижины, слыша за своей спиной стук задвигающегося дверного засова, затем удаляющийся шум лёгких шагов Эсмеральды; Клод нес с собой соломенный тюфяк, расстилал его возле входной двери, но почти никогда не спал на нём. Сон не шёл к нему. Архидьякон поднимался со своего соломенного ложа и бродил почти до самого утра вокруг хижины, подобно хищному голодному волку, пока усталость душевная и физическая не валила его с ног.       Погода стояла превосходная. Летние, спокойные, тёплые ночи опускались на землю, уставшую от дневных забот и трудов. Эсмеральда спала под защитой крепкого дубового засова, грезя, как всегда, о Фебе.       Но вот однажды ночью пошёл сильный ливень. Шум падающего дождя разбудил Эсмеральду. Она открыла глаза. Ливень хлестал за оконцем хижины, шёл сплошной стеной, стучал по крыше и по стенам... Она подумала о священнике. О том, каково ему там сейчас, под этим холодным дождём. Она села на ложе. Обхватила плечи руками и задумалась. Она опасалась пустить его под крышу. Остаться с ним под покровом этой тёмной ночи!.. Она вся сжалась при мысли об этом. Подумала, что если она проявит сейчас сострадание к нему (о! какая же нелепая мысль - проявить к нему сочувствие в то время, как он так жестоко поступил с нею!), то он, в свою очередь, не пожалеет её, окажись она сейчас в его власти. Она вдруг вспомнила, какими глазами смотрел он на неё! Нет! Ни за что она не откроет ему дверь!       Она вновь опустилась на ложе, но уснуть не могла. Наконец, после продолжительной внутренней борьбы девушка встала и направилась к двери. Вся дрожа, она протянула руку к засову, отдёрнула её... протянула снова... и, наконец, потянув на себя засов, открыла тяжёлую дубовую дверь. Дверь отворилась с ужасным скрипом. Нервы её были натянуты до предела, и ей показалось, что скрип отворяемой двери разнёсся по всей поляне...