Всему придёт свой час!

"Странное смятение души, никогда не знающей покоя, то ликующей, то стенающей..."

Виктор Гюго

       Клод же не стал терять времени даром. Целуя цыганку, он уже забыл о всех своих обещаниях, которые дал ей ранее. Огонь, что пылал в его жилах, совершенно затмил ему разум. Болезненная страсть к этой юной смуглянке, под влиянием предшествующих роковых событий принявшая какой-то чудовищный облик и захватившая целиком его душу и тело в свой плен, не могла удовлетвориться теми жалкими крохами, которые он получал от неё в ответ, страсть эта настоятельно требовала немедленного обладания ею.        Он видел Эсмеральду перед собой, он желал её, и ничто в целом свете не могло остановить его сейчас: ни её испуганные возгласы, ни взгляд больших, тёмных, печальных глаз, каким она смотрела на него, ни слабая преграда из её рук, которую она ставила между ними. Она закрывалась от него, отворачиваясь, и убирала от себя его жадные требовательные руки, когда он касался её. Ужас, испытываемый ею вначале, сталкиваясь с силой его страсти, рождал в его душе целую бурю чувств, которые бушевали в нём, подобно неуправляемой стихии. Клоду каждый раз приходилось завоёвывать её заново, и даже тогда, когда ему удавалось, наконец, пробудить её строптивое тело, подчинить себе, даря ей острое наслаждение, к чему он стремился со всей искренностью, на какую только был способен, даже тогда он не был уверен, что она принадлежит ему до конца. Наступало утро, и она ускользала от него, словно тень, словно призрачное видение. И он знал, что даже в его объятиях она думает о капитане - лишь Фебом, им одним, были полны её мысли. И это сводило его с ума!        Так было и теперь. Он вновь владел ею, и она, смирившись, наконец, позволила ему это... И как только она перестала ему сопротивляться и отталкивать его, позволяя ему ласкать себя, как он того желал, она заметила, как смягчилось обычно жёсткое и холодное выражение его лица, и отчаяние ушло из него. Пусть на время, но она увидела его таким, каким никто никогда не видал его. В эти минуты их близости, когда тело её, казалось, переставало подчиняться её разуму, откликаясь против воли на его страстные ласки, выгибаясь в его сильных объятиях, подобно тугому луку, в эти мгновения она видела особенную нежность в его взгляде. На её глазах тогда происходило удивительное превращение. Статуя обращалась в живого человека, священник становился мужчиной...        Но стоило только Эсмеральде показать ему свой горячий нрав, наотрез отказываясь подчиняться какой-нибудь новой смелой его ласке, порой являвшейся его распалённому воображению, как Клод тут же менялся, становился жёстким и требовательным и, она, в конце-концов, уступала ему, не выдержав этого поединка своей стыдливости и его горячей страсти. Клод становился беспощаден, и она, страшась повторения той, первой их ночи, когда он применил силу, становилась на время покорной и шла навстречу его настойчивым желаниям. Едва ли приходилось ей потом жалеть об этом. Потому что, когда она была ему послушна и не поступала наперекор, тогда Клод старался не причинить ей ни малейшей боли, стремясь доставить ей лишь самые приятные ощущения, подвести к головокружительному финалу. Он старался сдерживать себя, насколько мог, пока не наступал тот миг пьянящего восторга, когда тело её начинало трепетать в его руках, она вся выгибалась ему навстречу, невольно прижимаясь к нему. Тогда полные алые губы её приоткрывались и сами искали его губ, обнажённая упругая грудь касалась его груди, и она издавала стон. Но стон этот не был стоном ужаса и отвращения, она забывала в этот момент, что ненавидит его, и Клод был по-настоящему счастлив, ибо и сам он при виде того наслаждения, что доставлял ей, не помнил тогда своих горестей.        Но как только угасал жар страсти, вызванной им, Эсмеральда вновь становилась сама собой. Тогда она отшатывалась от архидьякона, словно от прокажённого, закутывалась в простыню, укрываясь от его взгляда, и сидела так, молча, довольно долгое время, погружённая в свои невесёлые мысли. В эти минуты она особенно остро ненавидела Клода и презирала саму себя, потому что ей казалось, что она раз за разом предавала своего Феба. Тогда она ощущала себя недостойной любви капитана и оправдывала его бездействие. Разве она заслуживает того, чтобы смелый и благородный капитан королевских стрелков спас её?! Ведь она принадлежит ненавистному священнику, она сама согласилась на этот позор, чтобы избежать смерти, она проявила слабость, не устояла перед его напором... и теперь несёт вполне заслуженное наказание.        Порою она плакала, когда думала об этом, не в силах сдержать себя, и в эти моменты горе её было так велико, что Клод, понимая о чём она плачет, старался не приближаться к ней и не заговаривал ни о чём, хотя его влекло к ней всё сильнее. Он чувствовал перед нею свою огромную вину, и сердце его разрывалось на части при виде её мучительных рыданий.