Всему придёт свой час!

"Трудно составить счастье мужчины, обрекая на страдания женщину".

Виктор Гюго

      - Пошёл вон! - сквозь зубы проговорил Клод в ответ на все вопросы преградившего ему путь Квазимодо. - Я не обязан тебе отдавать отчёт в своих действиях. Как ты смеешь разговаривать со мной таким тоном! - всё больше впадая в ярость, проговорил архидьякон и замахнулся на него.       Но, против всяких ожиданий, Квазимодо не отступил в сторону. Не бросился перед Клодом Фролло на колени, вымаливая прощение в своей дерзости. Он стоял, не двигаясь с места, и смотрел на приёмного отца единственным зрячим глазом. И глаз этот сверкал каким-то необычным блеском из под кустистой брови глухого звонаря.       - Я спрашиваю вас, где Эсмеральда? - твёрдо произнёс он. - Что вы с ней сделали? Куда вы её спрятали, господин? Вы можете убить меня, если это вам будет угодно, но, знайте, что я никогда и никому не дам в обиду эту девушку, даже вам не дам причинить ей зло!       Клод задохнулся от гнева и от ревности, которая вновь начала терзать его измученное сердце. Схватив Квазимодо за воротник одной рукою, а другою то и дело награждая приёмного сына тумаками и пинками, он потащил его за собою обратно в свою келью. Он захлопнул дверь и закрыл её на внутренний засов.       В келье разгневанный архидьякон вновь замахнулся на несчастного звонаря. Он ударил его по лицу со всей силой, на какую только был способен. Он совсем перестал что-либо соображать. Тяжёлая ревность поднялась в нём горячей волной и совершенно затмила ему разум. Он кричал на бедного Квазимодо, сопровождая свои слова красноречивыми и угрожающими жестами.       - Эсмеральда моя! Ты слышишь, глупец, она теперь моя и ничья больше! Так было суждено! Так случилось! Поздно сокрушаться об этом. Она принадлежит лишь мне, мне одному! Тебя совсем не касается ни где она, ни что с ней сталось! Тебя это не должно волновать. Она в безопасности и этого довольно для тебя, слышишь! Ты убил моего брата... Ты убил Жеана! Я сам это видел собственными глазами, я видел, как ты размозжил ему голову о плиты мостовой. Так вот какова настоящая твоя благодарность за всё, что я сделал для тебя, за то, что я принял в тебе участие и воспитал тебя, как сына! Твоя преданность мне, как оказалось, на самом деле не стоит даже ломаного гроша. Неблагодарный! Тебя повесить за это мало!       Квазимодо с глухим стоном опустился на каменный пол и взглянул на священника с немым, но таким глубоким страданием во взоре. Клод же продолжал:       - Да! Я знаю, где Эсмеральда... Она принадлежит мне... И она будет принадлежать мне и впредь. Не тебе судить меня, жалкий глупец! Ты будешь молчать об этом, слышишь! Ты никому не посмеешь ничего сказать. Никому. Не смей стоять у меня на дороге, не смей мешать моим планам, иначе тебя повесят! Кто - я и кто - ты! Я раздавлю тебя без всякой жалости, как вредное насекомое. Помни об этом. И знай своё место... А сейчас убирайся прочь! - Клод открыл дверь, отодвинув засов, и с неожиданной силой вытолкнул ошарашенного и не сопротивляющегося Квазимодо, захлопнув дверь кельи за его спиной...       В последующие за этим событием три дня Клод исправно исполнял свои обязанности. Он не видел горбуна. Ибо и сам избегал его, и звонарь, казалось, не горел желанием встречаться со своим хозяином. Архидьякон непрестанно думал об Эсмеральде, всё это время мысли о ней не давали ему покоя. Он думал, что напрасно оставил её одну в лесу, на свой страх и риск, не заперев дверь хижины. Он уже жалел о своей неосмотрительности. Ночи его были ужасны! Его преследовали кошмары. Ему снилось, что девушка сбежала. А, порой, он видел в своих снах Квазимодо, страшного горбуна, исполненного справедливой жаждой мести и преследующего несчастного измученного священника. Наиболее мрачное сновидение посетило Клода в третью ночь. Он увидел ужасный сон, в котором звонарь в порыве ярости своими могучими руками столкнул его с высоты Собора Парижской Богоматери. Ему снилось, что он извивался на карнизе, судорожно уцепившись обеими руками за водосточную трубу, стремясь всеми силами избежать мучительной смерти, а горбун в это время стоял над ним, страшен, недвижен и нем и даже не пытался протянуть ему руку и спасти его. И уродливое лицо звонаря дышало отмщением. Клоду снилось, что он, наконец, отпустил руки и полетел вниз с огромной высоты...       Вздрогнув всем своим телом, он со стоном проснулся. Пот катил с него градом. Волосы на голове стояли дыбом. Он сидел на своём узком священническом ложе, уставясь в темноту расширенными от страха глазами и тяжело дышал, постепенно приходя в себя...       Когда наступило утро, после того, как отслужил службу, Клод сам, без зова, вошёл к Гудуле в келью. Гудула со страхом и возродившейся надеждой смотрела на него, ожидая, что он скажет ей.       - Гудула! - промолвил он глухо. - Я отлучусь на некоторое время. Я принял решение. Вы встретитесь с дочерью. Но не здесь. Ей опасно появляться в Соборе. Я дам тебе денег, чтобы ты могла снять жильё для себя на окраине Парижа. Я сам приведу туда твою дочь. Я пока не знаю точно, когда это будет. Тебе нужно ждать. Быть может, это будет ещё не скоро. Наберись терпения, если хочешь, чтобы дочь твоя осталась жива. Я приведу её к тебе, как только будет не так опасно покинуть ей своё убежище, в котором она находится сейчас. Вот деньги. Возьми их. Снимешь уединённый домик у вдовы Рошель. Скажешь ей, что это я направил тебя к ней. Когда-то я оказал этой женщине услугу. После смерти её мужа, которого в своё время я хорошо знал, она оказалась почти без средств к существованию. Я нашёл для неё работу и помог выхлопотать ей пенсию за долгую и верную службу её супруга в рядах солдат короля, которой её несправедливо лишили, когда он погиб. Возьми с собой звонаря Квазимодо. Он знает, где она живёт, и проводит тебя к ней. Пусть ожидает там вместе с тобой благоприятного времени для исполнения моего замысла. Там, в домике этой достопочтенной вдовы Рошель, вы и встретитесь с Эсмера... с Агнессой...       - О, как мне благодарить вас, отец Клод! - в порыве искренней признательности вскричала Пакетта. - Как же вы добры! Как добры! Я никогда не забуду вашей доброты ко мне и к моей бедной несчастной дочери, я буду молиться за вас до конца жизни! Ради Всевышнего, умоляю, спасите мою Агнессу от смерти и вы увидите, до какой степени я буду признательна вам, я жизнь за вас отдам!..       При этих её словах архидьякон как-то странно усмехнулся и тут же его кривая усмешка в одно мгновение сменилась страдальческой гримасой. Гудула увидела эту гримасу и удивилась ей. Нет, с отцом Клодом явно было что-то не так!       - Что с вами, святой отец?! - в беспокойстве спросила она. - Почему у вас такое лицо? Уж не случилось ли чего с моей дочерью? - в страшной тревоге воскликнула она.       - Нет, успокойся, Гудула, - с трудом подавив своё волнение, произнёс священник. - Твоя дочь жива и с ней всё в порядке. Тебе нужно только слушаться меня, выполнить всё, что я сказал тебе. Ручаюсь тебе спасением своей души, что ты её непременно увидишь.       Клод вышел за порог кельи, не слушая больше бессвязных речей вретишницы, полных горячей благодарности, невыносимой для его нечистой совести.       Несколько часов спустя он уже пробирался по густому лесу, направляясь к лесной поляне, на которой стояла приземистая бревенчатая хижина. Он думал только о том, что сейчас, после стольких дней своего отсутствия, показавшихся ему долгими месяцами, он вновь увидит девушку, коснётся её, убедится, что с ней всё в порядке...       Выйдя, наконец, на поляну, Клод со всей быстротой, на какую были способны его ноги, добрался до заветной хижины. Он очень спешил. Он задыхался от быстрой ходьбы по лесу. Он торопливо открыл дубовую дверь. Вбежал в хижину и остановился как вкопанный. Эсмеральды в ней не было. Хижина была пуста...       Зарычав, подобно раненому зверю, утратившему свою самку, Клод кинулся прочь из хижины. Он метался по всей поляне, исходил её во всех направлениях в поисках исчезнувшей девушки, звал её по имени, кляня себя за то, что оставил её... Эсмеральда не откликалась...       Клод был как в лихорадке. Перо автора отказывается описывать то состояние, в котором он находился. Читатели сами могут представить его тревожное нетерпение.       Наконец, спустя какое-то время, он наткнулся на неё, лежащую в мягкой высокой траве под большим раскидистым деревом. Эсмеральда спокойно спала, смежив веки, и длинные ресницы отбрасывали тени на её разрумянившеся во сне щёки. Грудь её вздымалась и опускалась от ровного дыхания. Она была так прекрасна, что, изумлённый столь мирным зрелищем, Клод опустился возле неё на колени и смотрел на девушку какое-то время, не в силах отвести от неё своих глаз, ощущая, как беспокойство и тревога постепенно уходят из его души. Она здесь! Не сбежала! Не исчезла! Она так божественно хороша!       Клод осторожно взял прядь её густых, вьющихся, чёрных волос и с каким-то благоговением и пьянящим восторгом поднёс эту прядь к своим губам...