Всему придёт свой час!

Nec Deus intersit.

И пусть Бог не вмешивается

Виктор Гюго "Собор Парижской Богоматери"

      Эсмеральда медленно открыла глаза. Что же с ней произошло? Голова кружилась, она чувствовала себя совершенно больной и ослабевшей. Но постепенно головокружение прошло, на недолгое время сменяясь каким-то чувством забытого покоя и расслабленности... Она лежала на соломенном тюфяке в той самой келье, откуда сбежала с Гренгуаром и Клодом Фролло во время штурма Собора бродягами Двора Чудес. В первые мгновения, как только она очнулась от продолжительного забытья, в которое впала, ей показалось, что всё случившееся с нею, начиная с побега из храма, было просто сном: и её нелёгкий выбор на Гревской площади перед виселицей, и недели, проведённые с Клодом в лесной хижине далеко от Парижа, и венчание Феба на другой... Но как только девушка пришла в себя, всё это мало-помалу приобрело в её сознании чёткие очертания, и она застонала от бессилия и отчаяния, как только начала понимать, что все эти события случились с ней на самом деле.       Но этим утром ей не дано было предаться своему безмерному горю в полной мере. Внезапно она услышала возле себя такой знакомый голос. Голос принадлежал Квазимодо. Он взволнованно говорил кому-то:       - Она, наконец-то, приходит в себя. Ваши молитвы услышаны! Взгляните!       - Всемогущий и милостивый Господь услышал меня! - произнёс чей-то женский, задыхающийся от переполняющих его чувств, голос в ответ на слова звонаря. И голос этот также как будто был ей знаком. Но она не могла сразу вспомнить, кому он принадлежал. Повернув голову в ту сторону, откуда он доносился, Эсмеральда увидела женщину с разметавшимися седыми прядями волос, склонившуюся над ней. Она узнала черты лица этой женщины и в испуге приподнялась на постели. Крик ужаса замер на её устах. То была вретишница, затворница Роландовой башни - Гудула. Та самая Гудула, которая всегда ненавидела бедную девушку всем сердцем и желала ей смерти!       Эсмеральда рухнула на постель, вновь сомкнув глаза от охватившего её страха... Затем она услышала шорох платья возле себя и открыла глаза, затрепетав от прикосновения Гудулы. Она почувствовала, как затворница взяла её бессильную руку в свои и припав к руке девушки, прильнула губами, замерла в этом поцелуе, не подавая иных признаков жизни, кроме судорожного рыдания, по временам сотрясавшего всё её тело. Слёзы её струились ручьями в молчании, подобно дождю. Бедная мать потоками изливала на эту обожаемую руку тёмный, бездонный, таившийся в её душе источник слёз, где капля за каплей пятнадцать лет копилась её мука.       Эсмеральда в изумлении смотрела на неё своими прекрасными, широко открытыми глазами, не понимая, что происходит. Но руку не отнимала, интуитивно чувствуя, как в её жизни свершается какой-то переворот, что-то такое, ей пока неведомое, но очень важное для неё. К тому же, удивлённая девушка на этот раз не чувствовала никакой угрозы со стороны вретищницы, она больше не ощущала её привычной всепоглощающей ненависти по отношению к себе. Изумляясь всё больше и больше, девушка смотрела, как Гудула плачет, обливая её горькими слезами. Они обе не в силах были вымолвить ни одного слова: Пакетта от переполнявших её материнских чувств, девушка же от неожиданности всего происходящего. Квазимодо, ставший невольным свидетелем этой трогательной сцены, тоже молчал, лишь некоторое время с отрадным чувством взирал на долгожданную встречу матери и дочери. Потом двинулся к выходу, оставляя их наедине.       Наконец, Пакетта отпустила руку девушки, но сейчас же, не давая ей опомниться, заключила её в свои объятия...       - Доченька моя! - говорила она, захлёбываясь от рыданий и всю её покрывая бесчисленным количеством поцелуев. - Моё дитя! Моя дорогая Агнесса! Не смотри на меня так, девочка моя, не отстраняйся!.. Ты - Агнесса, ты - моя дочь... - бессвязно говорила она. - Не удивляйся, прошу тебя... Твой вязаный башмачок, который ты носила на своей груди и который (о! милосердный Господь!) обронила возле моей решётки в ту ночь... Башмачок этот помог мне узнать тебя, родная... У меня есть другой, точно такой же башмачок, принадлежащий тебе, моя девочка... - Пакетта кинулась в сторону, быстро взяла что-то, стоявшее у изголовья девушки, и Эсмеральда увидела на её ладони два крошечных детских башмачка, которые бедная мать протянула своей дочери, чтобы та могла получше их рассмотреть.       Эсмеральда, не веря себе, несколько мгновений смотрела на башмачки в каком-то немом оцепенении, наконец, опомнившись, со слезами на глазах бросилась она в объятия Пакетты с криком: "Матушка!.. Моя матушка! Это ты?! Неужели это ты?.."       Перо бессильно описать эту встречу...       Наконец, Пакетта чуть отстранила от себя заплаканную девушку и всмотрелась в её лицо с пристальным вниманием. Собственное лицо её сияло при этом таким неземным счастьем, что, казалось, сияние его бросало отражение на все окружающие предметы, и келья, в которой они находились, преобразилась и стала уютной.       Насмотревшись вволю на свою красавицу-дочь, Пакетта подняла ее и стала носить на руках, словно та все еще была ее малюткой Агнессой. Она ходила взад и вперед по узкой келье, опьяненная, обезумевшая, торжествующая. Придя в неистовство, она кричала, пела, целовала дочь, что-то говорила ей, разражалась хохотом, исходила слезами.       - Дочь моя! Дочь моя! - говорила она. - Моя дочь со мной! Вот она! Милосердный Господь вернул мне ее. Эй вы! Идите все сюда! Есть там кто-нибудь? Пусть взглянет, моя дочь со мной! Иисусе Сладчайший, как она прекрасна! Пятнадцать лет ты заставил меня ждать, милосердный Боже, для того, чтобы вернуть ее мне красавицей. Так, значит, цыганки не сожрали eel Кто же это выдумал? Доченька! Доченька, поцелуй меня! Добрые цыганки! Я люблю цыганок... Да, это ты! Так вот почему мое сердце всегда трепетало, когда ты проходила мимо! А я-то думала, что это от ненависти! Прости меня, моя Агнесса, прости меня! Я казалась тебе очень злой, не правда ли? Я люблю тебя... Где твоя крошечная родинка на шейке, где она? Покажи! Вот она! О, как ты прекрасна! Это я вам подарила ваши огромные глаза, сударыня. Поцелуй меня. Я люблю тебя! Теперь мне все равно, что у других матерей есть дети, теперь мне до этого нет дела. Пусть они придут сюда. Вот она, моя дочь. Вот ее шейка, ее глазки, ее волосы, ее ручка. Видали вы кого-нибудь прекраснее, чем она? О, я ручаюсь вам, что у нее-то уж будут поклонники! Пятнадцать лет я плакала. Вся красота моя истаяла - и вновь расцвела в ней. Поцелуй меня!       Она шептала ей безумные слова, все очарование которых таилось в их выразительности. Она привела в такой беспорядок одежду молодой девушки, что та краснела; она гладила ее шелковистые волосы, целовала ее ноги, колени, лоб, глаза и всем восхищалась. Девушка подчинялась всему и лишь изредка тихонько, с бесконечной нежностью повторяла:       - Матушка!       - Видишь ли, доченька, - говорила мать, прерывая свою речь поцелуями, - я буду очень любить тебя. Мы уедем отсюда. Мы будем счастливы! Я получила кое-какое наследство в Реймсе, на нашей родине. Ты помнишь Реймс? Ах нет, ты не можешь его помнить, ты была еще крошкой! Если бы ты знала, какая ты была хорошенькая, когда тебе было четыре месяца! У тебя были такие крошечные ножки, что любоваться ими приходили даже из Эперне, а ведь это за семь лье от Реймса! У нас будет свое поле, свой домик. Ты будешь спать в моей постели. Боже мой! Боже мой! Кто бы мог этому поверить! Моя дочь со мной!       - Матушка! - продолжала девушка, справившись, наконец, со своим волнением. - Цыганка все это мне предсказывала. Была одна добрая цыганка, которая всегда заботилась обо мне, как кормилица, - она умерла в прошлом году. Это она надела мне на шею ладанку. Она постоянно твердила: "Малютка! Береги эту вещичку. Это сокровище. Она поможет тебе найти мать. Ты носишь мать свою на груди". Цыганка это предсказала!       Вретишница вновь сжала дочь в объятиях.       - Дай я тебя поцелую! Ты так мило все это рассказываешь! Когда мы приедем на родину, то пойдем в церковь и обуем в эти башмачки статую младенца Иисуса. Мы должны это сделать для милосердной пречистой Девы. Боже мой! Какой у тебя прелестный голосок! Когда ты сейчас говорила со мною, твоя речь звучала, как музыка! Боже всемогущий! Я нашла своего ребенка! Это невероятно! Если я не умерла от такого счастья, от чего же тогда можно умереть?       И тут она опять принялась хлопать в ладоши, смеяться и восклицать:       - Мы будем счастливы!..       Минуты истинного счастья в нашей жизни редки, гораздо реже бывают они, нежели часы, проведённые в горе, однако, и они также случаются, и когда это всё-таки происходит, счастливые минуты летят со скоростью неимоверной. Наступил и тот момент, когда и мать, и дочь несколько успокоились и постепенно пришли в себя.       - Где же ты была, милая доченька моя, с тех пор, как мы расстались с тобою возле решётки?! - спохватилась вдруг Пакетта. - Я видела, что отец Клод унёс тебя от меня... Куда он унёс тебя? Где же ты скрывалась всё это время? Где он прятал тебя? Расскажи же мне всё... Всё, что случилось с тобою... Квазимодо кое-что рассказал мне... Я знаю, что тебя хотели повесить (о, ужас!) за смерть какого-то капитана, который на самом деле вовсе не умер... Что же произошло? Я хочу услышать всю эту ужасную историю из твоих милых уст. Священник привёл тебя сюда, в Собор, чтобы ты могла увидеться со мною, не правда ли? Ведь он всё знает... Я поведала ему, что ты - моя дочь... Расскажи же мне обо всём... Что с тобой, родная моя?! Тебе плохо? - воскликнула Пакетта, увидев вдруг, как Эсмеральда внезапно побледнела и задрожала, как только услышала эти слова матери.       - Мне дурно, - еле слышно вымолвила девушка. - Я плохо себя чувствую... Я слаба... Я как будто больна... Ещё вчера вечером я была здорова, матушка. А утром... это венчание... И Феб!.. О, мой Феб! Я потеряла сознание там... на балконе... Я не знаю, что со мною... - в отчаянии проговорила она. - Я думала... я не выдержу... я умру...       - О, Господь милосердный! Что же с тобою, моя девочка?! - в ужасе воскликнула мать, прижимая её к себе. - Как же я глупа! Дочь моя больна... А я пристаю к ней с какими-то глупыми расспросами... Прости меня, моя Агнесса! Расскажешь потом... Всё потом!... Ляг вот сюда, родная моя... Давай, я дам тебе эту вот подушку под твою головку, подправлю её... Выпей воды, дорогая... Вот кувшин... Пей... Ну вот... Тебе так удобнее, душа моя? Чем же ты больна? Что беспокоит тебя?       - Мне уже лучше... - напившись холодной воды, прошептала Эсмеральда. - Я не знаю, дорогая матушка, чем я больна... Но по утрам вот уже несколько дней мне делается дурно... Голова моя кружится, в глазах темнеет, меня мутит... К полудню всё проходит, и я опять чувствую себя хорошо... Сегодня утром я лишилась чувств, наблюдая за венчанием Феба. Мне казалось, что я умираю... Какой это был ужас, матушка! Мне казалось, моё бедное сердце не выдержит и разорвётся на части...       Пакетта впилась проницательным взглядом в бледное лицо своей дочери:       - Скажи мне, доченька, не пропадает ли иногда у тебя аппетит? - торопливо спросила она.       - Порой мне вовсе не хочется есть, я испытываю даже какое-то отвращение к еде, - ответила девушка. - Меня охватывает странная слабость... Я не знаю... Не знаю, что со мною происходит...       - У тебя будет ребёнок! - торжествующе заявила Пакетта. Глаза её заблестели. - Будет ребёнок, ты слышишь меня?!       Сначала Эсмеральда непонимающими глазами смотрела на неё. Затем, по мере того, как сказанное Пакеттой, наконец, дошло до её сознания, она вскочила с тюфяка, ужас изобразился на лице её, большие тёмные глаза наполнились слезами, а с уст её сорвался отчаянный крик:       - Ребёнок? О, нет!.. Нет! Не может этого быть!.. О! Мой Феб!.. - она пошатнулась и упала бы, если бы Пакетта, взволнованнная непонятным поведением дочери, не поддержала её.       - Что случилось, доченька? Что с тобой, родная? - с живым участием спросила она Эсмеральду. - Успокойся же! Давай вместе сядем вот сюда... вот так... и ты расскажешь мне всё, не правда ли? Я ведь твоя мать...