Невиновный (An Innocent Man)

Во всех нас есть провода, скрещенные и перекрещенные столько раз, что эту путаницу невозможно разобрать. Несмотря на все наши успехи, кажется, что человеческая раса вполне могла бы общаться при помощи жестов и мычания. Джоди Герман. «Девчонка в стране парней»

Октябрь 2013 — Нет, Шерлок, так не пойдет. Лестрейд обхватил ладонями кружку, наполненную горячим сладким чаем, стараясь вернуть пальцам чувствительность. Он склонился над не очень чистым столом так, чтобы поднимавшаяся от напитка струйка пара обтекала его лицо. Несмотря на пальто и шарф, ему казалось, что он уже никогда не сможет согреться. Должно быть, он находился в состоянии легкого шока и предпочел бы сейчас алкоголь чаю. В противоположность ему, недавно воскресший человек, сидевший напротив в этом обшарпанном полупустом кафе, выглядел хоть и слегка нетерпеливым, но в целом абсолютно расслабленным — Лестрейд с возмущением подумал, что куда более расслабленным, чем подразумевала ситуация. Шерлок сидел, беспечно откинувшись на стуле, положив руку на спинку другого стула, стоящего позади него, и отбивал пальцами ритмичную дробь. Знаменитое пальто от Belstaff было небрежно расстегнуто, шарф свободно обвивал шею. Лестрейд посмотрел на свисающие концы шарфа и на мгновение представил, как использует их, чтобы задушить ублюдка. Возможно, он и попробовал бы, останься у него хоть немного сил. — Не будь таким мрачным, Лестрейд. У Джона Ватсона стальные нервы. — Что ж, больше нет, — проворчал Лестрейд. Он невольно поморщился, подумав о последнем кошмаре Джона. Они почти не обсуждали его плохие сны — он знал, как унизительно для Джона уже то, что друг стал их свидетелем, — но сегодня утром Лестрейд осторожно намекнул, что в сложившихся обстоятельствах позвонить бывшему психотерапевту Джона и назначить встречу не такая уж плохая идея. Он испытал облегчение и в то же время тревогу, когда Джон без возражений согласился. — Я серьезно, Шерлок… За последние два года ему пришлось чертовски много пережить. Пальцы Шерлока перестали барабанить. Лицо застыло, словно камень. — Я собирался сначала увидеться с ним, — сказал он осторожно. — Дело в том, что я хотел показаться ему первому, — он не смотрел Грегу в глаза. — Так почему не сделал этого? — спросил Грег резко. — Мне пришлось ждать, пока Майкрофт, — в голос просочился яд, — сообщит, где ты сейчас живешь. Он сказал мне, что Джон теперь у тебя… Я не думал, что он покинет Бейкер-стрит. Да и зачем? — спросил Шерлок, защищаясь, в ответ на недоверчивый взгляд Лестрейда. — Отличное месторасположение, Майкрофт продолжал платить аренду… он был счастлив там. — И ты думал, что он останется после того, как стал свидетелем твоего самоубийства? Господи, да ты и впрямь идиот, — беспомощно сказал Грег, проводя рукой по коротким волосам, от затылка к шее. — Он не остался бы там, даже если бы всё не вышло из-под контроля после того, как ты шагнул с этой чертовой крыши. Но было именно так, всё понеслось к чертям с бешеной скоростью. Пресса тут же навалилась на него, раз уж ты стал для них недосягаем, и разнесла его репутацию в клочья. А затем его признали виновным… Боже, это было ужасно. Для всех нас, но для Джона в особенности. Он провел во Франкленде почти два чертовых года. — Мне потребовалось два года, чтобы разрушить сеть Мориарти, — угрюмо произнес Шерлок. — Мне понадобилось столько же, чтобы найти достаточные доказательства, позволившие очистить оба ваших имени и вытащить его из того чертова места! — Меня это не удивляет, учитывая, насколько идиотская у тебя техника расследований, — бросил Шерлок. — Не было никаких причин так долго с этим возиться… Я пролистал файлы, пока ехал сюда на такси, и нашел семь нестыковок, которые подвергали достаточно обоснованным сомнениям доказательства, сфабрикованные Мориарти против Джона… Его дело даже не должно было дойти до суда! Это было больно — очень. Грег со стуком опустил чашку, разбрызгивая чай по столу, и поднялся на ноги. — Что ж, тебя, черт побери, здесь не было! — прошипел он. — Тебя или твоего чертова братца, этого высокомерного ублюдка. Всё, что у него было — это я, и я сделал для него всё, что смог! — Очевидно, что этого было недостаточно! Словно получив удар под дых, Грег рухнул обратно на стул — ладони на столе, взгляд устремлен вниз, — стараясь сосредоточиться на дыхании. Его сердце до боли стиснула невидимая рука. Он прекрасно знал, что этого было недостаточно… что его было недостаточно. Он продирался через доказательства, медленно, кропотливо, ибо таков был Грег Лестрейд — упрямый, решительный, настойчивый следователь, вполне хорош в своем деле. Но он не был гением, у него не случалось шерлоковских вспышек озарения. Работая в одиночку и в свое личное время (что касается Ярда, то дело было закрыто, и не осталось никого, кто верил бы в Шерлока Холмса или Джона — даже Донован, которой нравился Джон, думала о нем, как о хорошем парне, который, к несчастью, поддался на чары Шерлока), он в конце концов докопался до истины. Но не раньше, чем Джон отсидел двадцать один месяц из назначенного ему десятилетнего срока, и было очевидно, что, возможно, он уже никогда не станет прежним, пройдя через это испытание. — Лестрейд. Грег поднял взгляд. Шерлок, с бледным лицом, встревоженно и нерешительно смотрел прямо на него. — Я… Я имел в виду… — Он замолчал, слегка запнувшись. Извинения давались Шерлоку очень непросто (особенно искренние), и Лестрейд видел, что тот жалеет о сказанном. Он также видел, что Шерлок сказал это, потому что, по крайней мере частично, обвиняет себя в случившемся с Джоном. Он рассказал Лестрейду обо всём: о необходимости избавиться от Мориарти, о трех снайперах, о вынужденной секретности. Грег, пожалуй, был благодарен за спасение своей жизни — разумеется. Он даже мог восхищаться гениальностью и дальновидностью плана. Но проклятое хладнокровие всей этой затеи оставляло после себя мерзкий привкус и чувство тошноты. Обмануть их всех, заставить Джона, именно Джона, с его ПТСР стать свидетелем происходящего, позволить им горевать столько времени, сколько он счел необходимым шляться по миру в одиночку в своей гениальной охоте… И что хуже всего, в нем не было ни капли раскаяния — об этом Грегу ясно говорил язык его тела. Да, он был расстроен по поводу Джона, но, с точки зрения Шерлока Холмса, он разработал блестящий план и сделал всё необходимое для того, чтобы тот сработал, и хотя, вероятно, мог бы выразить сожаления о том, что для людей, называвшихся его друзьями, всё это оказалось болезненным, Лестрейд знал, что на самом деле он не имеет ни малейшего понятия, какие страдания повлек за собой его поступок. Большинство людей заявили бы, что никто не знал Шерлока Холмса так же хорошо, как Джон Ватсон, но Лестрейд подумал, что даже Джон до конца не понимал, каким по-детски непосредственным был гениальный детектив — и каким уязвимым. Шерлок, подобно хвастливому мальчишке, никогда не задумывался о том, какие последствия для других будут иметь его поступки, и, хотя он беспокоился о трех людях, чьи жизни стремился спасти, он по-настоящему не понимал, насколько важен он был для них. У Шерлока Холмса не было друзей. Люди недолюбливали его, а он не понимал других людей. Лестрейд сидел, пронзая Шерлока собственной версией изучающего взгляда, и видел перед собой человека, расстроенного тем, какой эффект оказали его действия, но не осознающего насколько глубок был этот эффект. В этот момент Грегу подумалось, что он не знает никого на свете — включая Джона, кто, вероятно, чувствовал бы себя таким же одиноким, как Шерлок Холмс. Грегу было жаль его — искренне жаль. И было бы жаль еще больше, если бы он сам не был так обижен и зол. — Я не возьму тебя с собой, Шерлок, — наконец произнес Лестрейд. Когда Шерлок открыл рот, чтобы возразить, Грег тут же оборвал его. – Да, я знаю, что ты мог бы последовать за мной так, что я тебя даже не заметил, но я хочу попросить тебя об одной вещи… Я знаю, что ты не веришь, что кто-то может сравниться с тобой в интеллектуальном плане, но я хочу, чтобы ты доверился мне и позволил самому всё объяснить Джону сегодня. Я понимаю, ты, наверное, думал, что он будет очень рад увидеть тебя, пожмет тебе руку, похлопает по плечу и покачает головой в знак признания того, насколько умной была твоя головоломка. Но этого не случится, Шерлок. По правде говоря, я не уверен, что будет, если ты попытаешься. Но я точно знаю одно — Джону сильно досталось, и лучше, чтобы ты позволил мне выступить в роли посредника между вами и преподнести ему всё как можно аккуратнее. Так что, пожалуйста… Просто дай мне возможность объяснить всё сегодня, прежде, чем ты свалишься ему на голову. Я напишу тебе позже, но… просто дай мне возможность, ладно? Шерлок долго молчал, сжав губы. Затем коротко кивнул.

***

Сняв сковородку с плиты, Джон добавил к рису масло и пармезан, накрыл всё крышкой и отставил в сторону. Когда-то давным-давно мама говорила, что в этом и состоит главный секрет идеального ризотто — слишком многим не достает терпения, и они подают блюдо сразу, не дав ему времени настояться, приобрести дополнительную сливочность, которая и дает ту красивую, характерную текстуру. Джон слушал внимательно и со временем усовершенствовал свое мастерство (Гарри же всегда была слишком нетерпелива). Кулинарные навыки Джона можно было описать, как уверенные и вполне сносные, но не отличающиеся особой изобретательностью. Он мог приготовить чашку превосходного чая и исключительно вкусные тосты с сыром, но, пожалуй, этим всё и ограничивалось. Тем не менее даже Шерлок был не в силах устоять против ризотто в исполнении Джона, а тот открыл для себя, что его собственная версия данного блюда, включающая поджаренные овощи, — хороший способ подсунуть строптивому детективу столь необходимые ему питательные вещества. Даже несмотря на ограниченные кулинарные способности, было всё же здорово снова готовить самому. Черт, было здорово просто планировать обеды и ужины, не включавшие в себя переваренные овощи, напоминающий губку пудинг и заварной крем. Даже возможность заварить себе чашку настоящего чая, который на вкус был действительно как чай, а не как дизельное топливо, казалась сейчас чем-то сродни чуду. Джон допускал, что еда во Франкленде была достаточно питательной, но уж больно отвратительной и, конечно, даже рядом не стояла со стряпней миссис Хадсон. Вечером, в день освобождения Джона, помимо некоторых его вещей, оставшихся в квартире, она принесла для небольшого праздничного ужина чудесный рыбный пирог и восхитительный черничный крамбл*, которыми все трое насладились с огромным удовольствием. Ризотто почти подошло, и Джон взглянул на кухонные часы. Он ждал возвращения Грега еще час назад. Не испытывая особого голода, он заварил себе чашку чая и присел в ожидании инспектора, полагая, что тот будет не прочь разделить с ним ризотто. Возвращаясь мыслями к праздничному ужину, Джон вынужден был признать, что наличие превосходной еды сильно упростило ситуацию. Все трое были в полном восторге от того, что имена Шерлока и Джона были очищены, и испытывали прямо-таки настоящую эйфорию от того, что Джон снова на свободе (впрочем, Джон на тот момент был ближе к шоку, чем к эйфории), но… никто толком не знал, о чем говорить. Создавалось впечатление, что на каждой теме лежит табу. Говорить о былых временах, в которых еще был Шерлок, казалось невыносимым. Говорить о событиях, произошедших, пока Джон находился в заключении, казалось неловким. Что касается Джона, для которого обозримое будущее выглядело крайне неопределенным, то ему с трудом удавалось ухватиться за настоящее. Оставив чашку с чаем остывать на небольшом кофейном столике, Джон снова сел и оглядел крохотную обитель Грега. Несмотря на неоднократные уверения Лестрейда в том, что он может оставаться столько, сколько захочет, Джон понимал, что не сможет прятаться здесь вечно. Хотя в сравнении с его камерой во Франкленде в пять с половиной квадратных метров комната Грега казалась достаточно просторной, он понимал, что Грег может считать иначе, а ведь теперь тут проживали двое. Проблема заключалась в том, что… Джон просто не знал, что, черт возьми, он собирается делать. Гарри по-прежнему приставала к нему с предложением пожить вместе в ее большом таун-хаусе в пригороде Лондона, но Джон понимал, что этого не выдержит. Он любил Гарри, беспокоился за нее, но по опыту знал, что жить с ней не сможет. Она постоянно будет вторгаться в его личное пространство, задавая вопросы, на которые ему не хотелось бы отвечать, требовать, чтобы он выговорился, открылся. Он был прекрасно осведомлен, что она до сих пор пьет, и что алкоголь непременно развяжет ей язык, а это неизбежно приведет к стычкам. К тому же она так сильно подвела его, когда он только начал отбывать наказание, что до сих пор чувствовала себя виноватой и настойчиво продолжала извиняться. Джон же просто не хотел говорить об этом. Была еще дорогая миссис Хадсон. Уже дважды с момента его освобождения, имевшего место на прошлой неделе, она спрашивала, когда же он вернется «домой», и от тоски и нетерпения, звучавших в ее голосе, внутренности Джона скручивало ощущение вины. Он хотел бы порадовать её, во многих отношениях, — на Бейкер-Стрит он чувствовал себя «дома» более, чем где-либо после увольнения из армии, — да что там, за всю жизнь. Но мысль о возвращении туда нервировала. Миссис Хадсон полагала, что своими заверениями в том, что помимо уборки с ее стороны, всё осталось по-прежнему, она успокаивает его. Но после всего случившегося — ареста Шерлока, их побега, противостояния с Майкрофтом, самоубийства Шерлока, а затем и его собственного ареста — бесконечной череды ужасных событий, происходивших с ним двадцать четыре часа в сутки — последовавшего публичного унижения, суда и вынесения приговора, затем двух долгих, беспокойных, сложных и зачастую откровенно ужасных лет в тюрьме — как всё могло остаться прежним? Это казалось кощунством, несправедливостью, сравнимой с той, что ему довелось испытать: его книги и книги Шерлока, перемешанные на полках в гостиной на 221б, будто ждущие, что их владельцы вот-вот возьмут их в руки, его кружка с логотипом RAMC, терпеливо дожидающаяся в шкафу, когда же он снова заварит себе чай, темно-синее одеяло, готовое к его возвращению в спальню на втором этаже. Кроме того, всё не могло быть действительно прежним. Ведь там не будет Шерлока. И именно его отсутствие пугало больше всего. Вернуться на Бейкер-Стрит, где всё, как раньше, но нет Шерлока? Оборудование, простаивающее на кухонном столе, притихшая скрипка в углу возле пюпитра, среди нотных листов, пустое кресло Шерлока напротив его собственного? Ни внезапных криков «Скучно!», доносящихся с дивана, ни неожиданных взрывов, ни музыки в три часа утра, ни хлопанья двери в прихожей, ни звуков поднимающихся по лестнице шагов, когда он пытается вздремнуть в своем кресле? После двадцати одного месяца непрестанного шума — хлопанья дверей камер, криков и ругани других обитателей, угроз и предупреждений со стороны надзирателей, звуков телевизора и радио, всю ночь доносившихся из соседних камер**, приглушенного похрапывания Уиггинса за стенкой (почти полное отсутствие звукоизоляции)  — слоняться по 221б в полном одиночестве, в компании призрака Шерлока, так, словно Джон и сам стал призраком… Джон непроизвольно вздрогнул. От одной только мысли он впадал в отчаяние. Наверняка это будет самой короткой дорогой к сумасшествию. Внезапно Джону захотелось чего-то покрепче, чем чай. «Не вздумай, » — сказал он себе твердо. После всего пережитого он не выберет путь, который предпочла Гарри… и их отец. Но стоило лишь попытаться представить свое будущее и соблазн становился очень велик. Подыскать себе жилье где-нибудь в Лондоне, не на Бейкер-Стрит было бы идеальным решением проблемы. Но как он сможет себе это позволить? У него никогда не было излишка денег; армия всегда сама беспокоилась о его потребностях. Та небольшая сумма, что ему удалось скопить, работая врачом и помогая Шерлоку с делами, существенно уменьшилась за время пребывания в тюрьме, будучи потраченной на телефонные звонки и покупку в лавке всего необходимого. Деньги же, полученные за работу в тюремном лазарете, начиная с декабря прошлого года, были и вовсе смехотворными. Сможет ли он снова работать врачом? Кто согласится нанять его, даже если его репутация и была восстановлена? В течение двух лет его имя было чем-то постыдным. И сейчас на его счету числилось многое, гораздо больше, чем когда он покинул ряды армии. Сделав глубокий вдох, Джон резко поднялся и направился обратно в кухоньку Лестрейда, где вновь поставил ризотто на плиту и оставил там на медленном огне подогреваться. И Грег, и миссис Хадсон уговаривали его не торопиться и как следует разобраться в себе, прежде, чем принимать какие-либо решения. Совет был хорош, но Джону не хватало какой-нибудь отправной точки, от которой можно было бы оттолкнуться. Прямо сейчас он чувствовал себя совершенно потерянным. Джон так погрузился в свои мысли, что буквально подскочил, когда дверь в квартиру открылась. Он поднял взгляд, скользнул им по профилю Лестрейда и вновь посмотрел на плиту. — Ты вовремя, Грег. Я как раз собирался накрывать… Затем до него дошло — что-то не так — и он снова обернулся в сторону Грега, прищурив глаза. Лестрейд стоял в пяти футах и смотрел на него. Он словно разом постарел на десять лет, лицо было почти таким же серым, как и его волосы. Человека, много повидавшего за свою жизнь — и особенно много за последнее время — подобное выражение на лице друга не могло не насторожить. Джон всем корпусом развернулся к Грегу. — Господи, Грег… что, черт возьми, случилось? Вместо ответа тот прошел мимо Джона, выключил конфорку, накрыл сковородку крышкой и отставил ее в сторону. Затем залез в небольшой холодильник и достал две банки пива. Протянув одну Джону, он взял его за руку и потянул в сторону дивана, сам уселся в стул напротив. Джон не стал садиться, а остался стоять, уставившись на Грега, с внезапно колотящимся сердцем. Лестрейд глубоко вздохнул и поднял взгляд. — Джон, парень, сядь. Нам надо поговорить. «Джон, парень». Хотя Лестрейд был на десять лет старше него и чувствовал за собой право так его называть, Джон, как бывший офицер, не любил, когда к нему обращались подобным образом. Но было в лице Грега что-то, что удержало его от возражений; Джон оцепенело повиновался, сев напротив инспектора, который потянулся вперед, чтобы открыть банки с пивом. И пока позабытое ризотто остывало и густело на дальней конфорке, Джон Ватсон сидел и, шокированный и неверящий, слушал инспектора Лестрейда, который осторожно рассказывал о том, что Шерлок Холмс жив и никогда не умирал, что вся сцена самоубийства, разыгранная два года назад в больнице святого Барта, была, по сути, срежиссирована Шерлоком и его братом.

***

Она могла бы закончить с мытьем посуды и быстрее, но Марта Хадсон находила повторяющуюся рутину домашних дел по-своему успокаивающей, так что она не торопилась. Радио на заднем фоне создавало расслабляющий белый шум. Белый шум – всё, что ей осталось, давным-давно — фактически, более двух лет. Когда-то жилье по адресу 221 было беспокойным, шумным местом, полным звуков взбирающихся по лестнице и спускающихся вниз шагов, принадлежавшим двум ее «мальчикам», хлопаньем входной двери, скрипом половиц посреди ночи, криков и смеха и, да, иногда даже небольших взрывов и жутких запахов (а один раз и вовсе пистолетных выстрелов). Но она любила каждую их минуту, даже если порой они пугали. Пожалуй, она была похожа на Джона, вернее, он на нее, — ей нравилась обычная жизнь, просто иногда этого было недостаточно. С Шерлоком рутину всегда оживляла очередная неожиданность. Пока однажды он не совершил свой самый неожиданный поступок, убив себя. До сих пор от мысли об этом на глаза набегали слезы. Она никогда, никогда не поймет, почему он поступил так… и могла ли она сделать что-то, сказать что-то, чтобы уберечь его. Она хотела бы перенестись назад во времени и сказать ему там, на крыше, что ей совершенно неважно, что другие говорят о нем. Даже если ему пришлось сесть в тюрьму, как бедному Джону, она бы навещала его, а Бейкер-Стрит ждала бы его возвращения. Ей было очень тяжело, и никто не мог до конца понять её, даже соседка миссис Тёрнер, с которой они дружили. Она была женщиной, потерявшей семью — мужа и своих мальчиков — в результате крупного скандала, и никто не знал, что сказать ей. Её муж был преступником; ее «мальчики» на самом деле не были её. Но для неё это не имело значение — они были настолько её детьми, насколько это возможно. Поэтому, когда Майкрофт предложил платить за квартиру 221б, чтобы хранить там вещи Шерлока и Джона, она согласилась, предпочтя тишину новым жильцам. Она лишь мечтала, чтобы Джон вернулся домой. Она была так рада, когда его освободили, но в то же время так разочарована, когда он отказался немедленно поехать на Бейкер-Стрит. Но она проявит терпение и продолжит надеяться… Ей хотелось, чтобы он был дома, чтобы она могла готовить для него и слышать его шаги над головой, присматривать за ним и не волноваться о нем так сильно. Она услышала звук открывающейся входной двери и замерла. Убавив громкость (по радио вещали о новом антитеррористическом законопроекте), миссис Хадсон стиснула ручку только что вымытой и вытертой насухо сковородки и украдкой направилась к двери квартиры 221а. Мог ли это быть Джон? Но он бы наверняка сначала позвонил. Нет, не он… Джон ведь так и не забрал обратно свой ключ. Грег, она знала, точно предупредил бы — он был очень щепетилен в подобных вопросах. Она увидела силуэт, обозначившийся за матовым стеклом ее входной двери — знакомый, невозможный силуэт — и примерзла к месту, с широко распахнутыми глазами, поднятой вверх сковородкой, колотящимся сердцем. И вдруг, разумеется, без всякого стука (когда это он, черт возьми, стучался?) Шерлок толчком распахнул дверь и остановился, глядя на нее. Миссис Хадсон завизжала. Затем ударила его по голове сковородкой. Затем бросилась в его объятья и разрыдалась у него на груди, пока он гладил ее по волосам, а где-то глубоко внутри него зарождался рокочущий смех. Примечания переводчика: Крамбл (crumble)  — английское лакомство, приготовленное из запеченных фруктов, посыпанных смесью муки, масла и сахара. Для особо интересующихся (подозреваю, что большая часть читателей — представительницы прекрасного пола) выкладываю ссылку на рецепт (каюсь, сама еще не пробовала; кто меня опередит — делитесь впечатлениями в личку или в комментариях): http://www.edimdoma.ru/retsepty/57361-yablochnyy-krambl http://andychef.ru/recipes/berry-crumble/ ** Для слова «камера» автор использовала сленговое слово «pad». *** Спасибо анонимному незарегистрированному читателю за вариант перевода слова «screw». Думаю, он пригодится в следующих главах. **** Переводчик хочет прояснить небольшое недоразумение относительно жилища Грега. В одной из предыдущих глав переводчик описал его как комнату. Дело в том, что слово «bedsit» словари дружно переводят, как «съемная комната». В Британии (да и не только) распространена ситуация, когда несколько людей снимают комнаты в одной квартире (санузел и кухня у них, как следствие, общие). Но позже из контекста стало ясно, что Лестрейд проживает в отдельной квартире, хотя и очень маленькой. Думаю, это что-то вроде наших «гостинок» или «малосемеек», где для того, чтобы попасть из помещения, гордо именуемого кухней, в комнату, ванную или подъезд, достаточно сделать всего один шаг в соответствующем направлении.