Невиновный (An Innocent Man)

Первая ночь самая сложная, не сомневайся… Когда они помещают тебя в эту камеру, когда за тобой захлопывается решетка, вот тогда ты понимаешь, что всё по-настоящему. Вся твоя жизнь отобрана у тебя в мгновение ока. Не осталось ничего, кроме всего времени мира, чтобы подумать об этом. Эллис Реддинг. «Побег из Шоушенка»

Январь 2012 Джон впервые встретил Билла Уиггинса в автозаке* на пути во Франкленд. Помимо них в автобусе было с десяток других заключенных, которых забрали из зданий различных судов, и так случилось, что тесный отсек Уиггинса оказался по соседству с его. Некоторые из заключенных с напускной храбростью время от времени перебрасывались парой фраз. Джон сидел прямо, молча, неподвижно, слишком ошеломленный, чтобы заметить Уиггинса, когда тот в первый раз постучал по перегородке между их отсеками. — Ты же док, не? Джон увидел, что говорившим был тощий долговязый парнишка двадцати с чем-то лет в поношенной толстовке с капюшоном. Жиденькая рыжая борода не скрывала восковой бледности, свойственной тем, кто употребляет наркотики. Но что действительно привлекло внимание Джона — это живые, проницательные, умные глаза. — А кто интересуется? — спросил он настороженно. — Я Билл, Билл Уиггинс. Видел тебя пару раз на улице, когда ты был со своим детективом. Он иногда давал мне денег за то, что я вынюхивал для него информацию. Джон закрыл глаза. Напоминание о Шерлоке пронзило его сердце, словно дротик в игре в дартс, брошенный рукой неосторожного ребенка. Вместо ответа он принялся, насколько позволяли скованные наручниками запястья, рыться в холщовой сумке, что собрала для него миссис Хадсон. Сумка содержала всё, что Джон попросил миссис Хадсон положить туда: туалетные принадлежности из его ванной на 221б, лидокаиновые пластыри, которые он использовал, когда болели рука и плечо, пара книг и медицинских журналов с прикроватного столика, часы и спортивные штаны, в которых он выходил на пробежку. Вдобавок к перечисленному он обнаружил, что содержимое сумки включает кое-что, положенное туда по ее собственной инициативе: песочное печенье, упаковка бисквитов и еще одна с чаем, небольшая коробочка с бумагой и конвертами, марки, шесть ручек и два карандаша. Джон растерялся, наткнувшись на желтый конверт с надписью «на крайний случай», сделанной рукой Грега. Липкий край конверта был подоткнут, а не заклеен; открыв его, Джон обнаружил внутри 100 фунтов наличными. Глядя на неожиданные подарки, Джон почувствовал жжение в глазах и комок в горле. Он быстро закрыл сумку и отвернулся от нее, дыша размеренно и глубоко. Буквально через мгновение снова послышался голос из соседнего отсека. — Я знаю, что он не был никаким мошенником, этот твой детектив… все наши, уличные, мы все это знаем. Джон сидел какое-то время, переваривая данное заявление. В конце концов он ответил, достаточно громко для того, чтобы быть услышанным за ревом мотора: — Я Джон. — Я буду звать тебя док, — радостно отозвался голос. — Ты можешь звать меня Уигги. Впервые за много дней Джон смог улыбнуться. Улыбка вышла слабой и мимолетной, но искренней.

***

Несколько часов после прибытия во Франкленд прошли, как в тумане. Их по одному выводили из автозака и сопровождали до приемного крыла. Уиггинс покинул автозак раньше Джона. Уже стоя на выходе из своего отсека, он произнес, тихо и быстро, так, чтобы только Джон мог его услышать: — Слушай сюда, док… Я уже третий раз в тюряге** за наркоту, ясно? Так что послушайся совета, и пока мы снова не встретимся, будь всё время настороже и не показывай слабости, ясно? — Живее, — резко произнес офицер полиции прежде, чем Джон успел ответить. И Уиггинс ушел. Позднее Джон не без горечи подумал, что тюремный регламент приемки вновь прибывших не так уж сильно отличался от армейского — во всяком случае, насколько он помнил. Приемное крыло являло собой длинный коридор, окрашенный в бледно-голубой, с рядом тяжелых металлических дверей по обеим сторонам, и у Джона сложилось впечатление, что из представленных здесь комнат он посетил все до единой, причем, посещение каждой следующей перемежалось с длительным ожиданием. В приемной у Джона забрали холщовую сумку, освободили его от наручников, сняли отпечатки пальцев и сфотографировали. После чего ему было велено сесть. Пока один из тюремных офицеров записывал личные данные, другой принялся за исследование содержимого сумки. Всё проделывалось деловито и буднично; первый офицер опрашивал его монотонно, с выражением человека, задающего одни и те же вопросы уже в тысячный раз, и заполнял бланки, не поднимая глаз на Джона. Неожиданно, в приступе овладевшего им висельного юмора, Джон собирался назвать свое армейское звание и личный номер, но решил, что язвительность — не лучший способ начать свое пребывание здесь. Поэтому отвечал он быстро и вежливо, не сводя глаз с человека, перебиравшего его личные вещи и чувствуя неловкость от того, что кто-то без спроса в них роется. Когда бланки были заполнены, Джон обернулся и увидел, что всё его имущество разделено на три группы. — С туалетными принадлежностями, бумагой, ручками, карандашами и литературой проблем нет; вы получите их обратно, когда окажетесь в камере, — быстро проговорил офицер, указывая на первую стопку. — Еда не разрешается — здесь вы едите то, что мы вам даем. Джон с сожалением смотрел, как выпечку и чай откладывают в сторону. В последней стопке лежали его кроссовки, часы, лидокаиновые пластыри и конверт с деньгами от Лестрейда, впрочем, как и сама сумка. — Эти медикаменты мы отдадим в лазарет; если они вам понадобятся, дайте кому-нибудь знать — вам принесут. Деньги мы держим у себя и выдаем для совершения покупок в лавке, — сказал офицер, указывая на конверт. — Мы не запираем камеры, когда в них нет заключенных, так что деньги просто украдут, если оставить их там. Часы водонепроницаемые? — Да. — Итак, у вас есть выбор: носить их, не снимая, либо отдать на хранение вместе с остальными вещами. Решать вам. Джон вспомнил, что Уиггинс советовал сдать на хранение всё, что можно. — Я оставлю их вам, — ответил он. Офицер кивнул. — В таком случае вы получите их позже. Сумку мы так же оставим в камере хранения. По поводу обуви… Вы можете сдать её и взамен получить кеды на липучках, либо остаться в своей, после того как мы вынем шнурки; позже кто-нибудь из ваших передаст вам подходящую пару. Джон быстро обдумал предложение. Разумеется, лучше носить обувь, которая нормально застегивается, но это были его кроссовки, а у него, если на то пошло, и так достаточно казенного имущества. — Я оставлю их. — Хорошо. — Офицер ловко вынул шнурки из кроссовок Джона, положил поверх холщовой сумки и отодвинул к тем вещам, что должны были вернуть Джону позже. Затем жестом подозвал другого офицера. — Этот готов к досмотру. Когда Джона выводили из комнаты, он успел обернуться через плечо и увидеть, как сотрудники приёмки пробуют печенье миссис Хадсон. Что ж, лучше так, чем если бы их просто выбросили.

***

— Разденьтесь, — приказал офицер в следующей комнате. — Полностью. Живо. Это было сказано таким спокойным, профессиональным тоном, что в Джоне проснулись армейские инстинкты, побуждающие его подчиниться без промедлений. Тем более он и так знал, что ему придется пройти через это. Их было двое, оба в перчатках; один просто наблюдал, пока второй обыскивал Джона. Обыск был быстрым, безличным и неинвазивным, доставляющим дискомфорта не более, чем обычный медицинский осмотр, но полнейшее отсутствие человеческой заинтересованности каким-то образом делало происходящее весьма неприятным. Джон ощущал себя участником собачьей выставки, у которого выискивают возможные недостатки, нежели человеком. По окончании процедуры первый офицер кивнул напарнику, и тот протянул Джону стопку одежды: темно-серый спортивный костюм, синюю рубашку, носки и нижнее белье. Он также выдал ему полотенце и кусок мыла и указал на душевую кабинку, располагавшуюся на другом конце комнаты. — Прими душ, потом можешь одеваться. Впрочем, верх можешь не надевать, тебе еще к доктору идти, — сказал второй офицер. Он взял аккуратно сложенную одежду Джона и отложил ее в сторону. — Это останется в камере хранения. Джон не удержался и бросил тоскливый взгляд на свой черный рюкзак. Он был по-своему, привязан к нему, как Шерлок к своему пальто от Belstaff, хотя и не выставлял это напоказ. Джон быстро принял душ, насухо вытерся, надел нижнее белье, носки и штаны. Взяв рубашку и куртку от спортивного костюма, он, в одних носках, проследовал через весь коридор за офицером до маленькой смотровой. Седой мужчина в белом медицинском халате придвинулся к столу. — Присаживайтесь. Тюремный врач измерил рост и вес Джона, изучил его уши, глаза, горло. Постоянно прерываясь, чтобы записать данные наблюдений, он послушал сердце и легкие Джона, пропальпировал живот, измерил температуру. Осведомился об общем самочувствии. Заметив шрамы на теле Джона, оставшиеся после ранения в Афганистане, — один возле лопатки, в том месте, где пуля вошла в тело, и более заметный, неровный шрам над ключицей, там, где было выходное отверстие, равно как и след от плевральной дренажной трубки, — он приподнял бровь и спросил: — Огнестрельное ранение? Не похоже на выстрел из пистолета. — Снайперская винтовка. Доктор внимательно посмотрел на него. — Бывший военный? Джон кивнул, неясное выражение промелькнуло в его синих глазах. С недавних пор он ненавидел говорить о своем военном прошлом, поскольку нынешний статус преступника бросал тень бесчестия на его бывших товарищей по оружию. До самоубийства Шерлока его раздражало, когда в прессе он упоминался как «холостяк Джон Ватсон»; то, что после ареста все газеты стали именовать его «дискредитировавшим себя бывшим военным Джоном Ватсоном», было для него весьма мучительным. — Долговременные последствия? — спросил врач. Джон отмахнулся от размышлений о том, что сейчас думают о нем бывшие сослуживцы и кратко описал доктору перенесенную травму, последовавшее лечение и лекарства, которые он время от времени принимал, чтобы заглушить остаточную боль, равно как и эпизодические болевые вспышки, возникающие в результате повреждения нервных окончаний. Доктор приподнял брови: — Вы врач? — Я был военным хирургом, затем терапевтом, — ответил Джон тихо. Медик задумчиво посмотрел на него, прежде чем вновь перевести внимание на файл Джона. Кажется, в его глазах промелькнула тень заинтересованности, даже уважения. — Здесь сказано, что вы лечились от ПТСР. Вы принимаете какие-то лекарства? — Нет, уже больше года. Первоначально принимал трициклические антидепрессанты: имипрамин, позже дезипрамин. — Суицидальные наклонности? На долю секунды в голове Джона вспыхнуло изображение его «Зиг-Зауэра» марки P226R. Интересно, он всё так же спрятан в шкафу, или полиция обнаружила его в ходе обыска? Впрочем, если и так, Лестрейд ничего об этом не упоминал. — Нет. Врач сделал соответствующею пометку и закрыл файл. — Отлично. Я уполномочен выписывать вам лекарства в случае болей, или если вы почувствуете необходимость возобновить прием успокоительных, так что просто дайте мне знать, доктор… — Он снова заглянул в файл. — Ватсон? — И протянул Джону руку. Подобное проявление профессиональной вежливости застало Джона врасплох, поэтому он слегка помедлил, прежде чем пожать протянутую руку. — Спасибо, непременно, доктор ...? — теперь уже он вопросительно приподнял брови. — Белл. Джозеф Белл. — Он отпустил руку Джона и посмотрел на офицера. — Мы закончили. — Вновь перевел взгляд на Джона, и тому на мгновение показалось, что он хочет сказать что-то еще, но в итоге врач лишь велел привести следующего заключенного.

***

Уже полностью одетый в спортивный костюм (впрочем, по-прежнему в одних носках), Джон стоял перед столом последней комнаты приемного крыла, где ему выдавали стандартный набор тюремных принадлежностей: тарелку, миску, чашку и столовые приборы (пластиковые), наряду с кашей, пастеризованным молоком, чайными пакетиками и сахаром в качестве завтрака, а также полотенце и охапку постельного белья из грубой ткани. Помимо этого ему вручили телефонную карту номиналом в один фунт, два конверта, уже с марками, мягкую бумагу, обычно использующуюся в тюрьмах, и идентификационную карточку с напечатанной на ней фотографией и номером SJ1311. Ему вернули разрешенные личные вещи (включая часы и ботинки, теперь без шнурков), к ним добавились два серых свитера, пара серых брюк, пять пар стандартных носков и нижнее белье. — Вы курите? — спросила служащая, ответственная за выдачу вещей. — Нет. — Тогда на этом всё, не считая вашей копии тюремного справочника. — Она положила буклет поверх стопки вещей Джона и жестом показала, что он может идти. Стопка была немаленькой; Джону пришлось постараться, чтобы всё не разъехалось, пока он шел по коридору к ряду других вновь прибывших заключенных. Краем глаза он заметил, как Уиггинс ловко упаковывает свою поклажу в простыню и последовал его примеру, чем заслужил одобрительную улыбку со стороны парня. К заключенному, стоящему в начале ряда, приблизился высокий офицер с довольно неприятной внешностью: черноволосый, с прищуренными глазами. В руках он держал дубинку. — Сюда. — Он двинулся по коридору, и, сопровождаемые с обеих сторон надзирателями с дубинками, новые обитатели направились в главное крыло. Здесь было шумно, слишком шумно. Высокий потолок вбирал в себя голоса нескольких дюжин заключенных, столпившихся на четырех площадках, и кидал их обратно вниз, удваивая крики «Всё в порядке, приятель? Как тебе новый дом? Нравится у нас тут?». Джон посмотрел на лица: на некоторых читалась злоба, на некоторых удовольствие, было и несколько сочувствующих, — но все они внимательно изучали «новичков». Кто-то из попавших в тюрьму впервые был явно напуган, но за годы, проведенные в армии и возле Шерлока, Джон повидал многое и сразу распознал, что стояло за этими приветствиями, — банальная дедовщина и стремление сохранить устоявшуюся иерархию. Показать слабость сейчас было бы слишком опасно, поэтому Джон нацепил на лицо непроницаемое выражение, которое всегда сильно раздражало Гарри. В результате распределения они с Уиггинсом оказались в соседних камерах. Прежде, чем оставить Джона одного, дежурный офицер протянул ему завернутый в пленку бутерброд. — Обед уже прошел, так что подкрепись. К тому же тебе должны были дать завтрак.- Не дожидаясь ответа, он покинул камеру. Дверь за ним захлопнулась с мерзким скрежетом стали о сталь, в замке повернули ключ. Финальный аккорд, который, впрочем, почти не заглушил шум, доносящийся с площадки. Джона слегка трясло. В камере было довольно прохладно — особенно для человека, чей внутренний термометр так до конца и не переключился со Среднего Востока на климат Англии. Похоже, труба с горячей водой, тянущаяся от стены к стене в дальнем конце комнаты, была единственным источником тепла. Он остановился прямо у двери, держа свои пожитки в руках и изучая крохотную камеру. Сильно пахло дезинфицирующими средствами. И стены, и мебель были выкрашены в унылый светло-серый. На левой стене были закреплены узкие металлические нары. Матрас постирали, но Джон все равно заметил на нем несколько выцветших пятен. У дальней стены возле изголовья кровати стоял довольно приличных размеров шкаф; из-за приоткрытой дверцы виднелась перекладина с припаянными к ней вешалками и располагавшаяся внизу полка. Под дверцей размещались большие выдвижные ящики, а в самом низу — полка для обуви. Справа, так же прикрученный к стене, стоял скромный деревянный письменный стол с единственным выдвижным ящиком. Чуть выше висел шкафчик с четырьмя открытыми полками. У той же стены, справа от стола, находилась небольшая раковина с держателем для полотенца. Над ней было прикреплено маленькое круглое зеркало. Возле раковины, у той же стены, что и вход в камеру, за перегородкой располагалась кабинка туалета. Ни сиденья, ни двери в ней не было. Ровно напротив входа находилось единственное крошечное окошко из матового стекла. Джон положил вещи на нары и прошел к нему. Он, конечно, знал, что с той стороны окно зарешечено, но надеялся, что всё же удастся его открыть и впустить свежий воздух. Ему удалось — примерно на шесть дюймов. Выглянув из окна, он увидел кирпичную стену. Джон тяжело сглотнул и посмотрел вниз, стараясь успокоить дыхание, которое участилось вслед за сердцебиением. На подоконнике кто-то нацарапал: «Приходишь человеком, уходишь животным». Он закрыл глаза, чтобы отгородиться от этого зрелища и стиснул левую руку в попытке прекратить начавшееся непроизвольное подергивание. Хотелось сделать то, что он делал всегда, когда это начиналось — спрятать руку в карман, — но у его спортивного костюма не было карманов. Джон опустился на пол и прислонился спиной к стене, глядя на дверь камеры — его нового дома, места, где, как он внезапно понял, ему придется провести большую часть ближайших десяти лет своей жизни. Он, конечно, не в темнице в полном смысле слова… ему доводилось спать и в худших местах, особенно за время службы в армии. Но тогда это было ради чего-то. Сейчас же… это было ни за что. Он думал, что знает, что такое «ничто». «Со мной ничего не происходит», — сказал он Элле Томсон, своему психотерапевту. После ярких, насыщенных лет, проведенных в медицинской школе, а затем в армии, он думал, что его жизнь окончена, равно как и обе карьеры, что были украдены у него в день, когда повстанческая пуля разбила вдребезги его здоровье. Но тоскливое жилье, к которому он чувствовал себя приговоренным Министерством Обороны, было все же не таким унылым, как эта комната, и, что более важно, дверь там не была заперта. Джон вспомнил первые дни после возвращения в Лондон, когда он, хромая, беспокойно слонялся по городу, убивая время между сеансами физиотерапии и встречами с психотерапевтом, и думал, думал, думал. Он не знал, чем заняться … не знал, чем он хочет заниматься теперь, когда жизнь, что он себе придумал — жизнь, в которой были приказы и их выполнение, жизнь, в которой были цель и служение, которая отлично подходила ему и заставляла чувствовать себя настоящим, живым, — украли у него. А затем появился Шерлок. Шерлок. Джон уперся лбом в колени и запустил пальцы в короткие светлые волосы. За последние полгода после смерти Шерлока он, как мог, избегал мыслей о соседе — лучшем друге, потому что именно таковым он стал. Блестящий, разочаровывающий, выводящий из себя, поразительный, раздражающий Шерлок. У Джона всегда было много приятелей, но лишь несколько настоящих друзей. Возможно, многие не видят разницы в этих двух понятиях, но Джон видел, и это было важно для него. Дружба Джона была даром, которым он делился очень осторожно, и многих смущал его выбор — угрюмый и необщительный Джеймс Шолто, его бывший командир; эксцентричный и языкастый Арти Дойль, его наставник в Бартсе… и, конечно, консультирующий детектив и самопровозглашенный социопат Шерлок Холмс. Джон считал Шерлока своим лучшим другом не потому, что тот вел себя соответствующим образом, а потому что он дал Джону то, в чем тот нуждался сильнее всего, — цель, — и потому что детектив был словно частью его самого — более правильной, более настоящей частью. Шерлок вернул его к жизни. Джон знал, что он не Холмс, но думал — надеялся, — что был хоть немного полезен ему. Он мог помочь, присмотреть за ним, позаботиться о его безопасности и здоровье и направить к величию. Нет. Шерлок уже был великим. Но Джон помог бы ему стать, как однажды выразился Грег, хорошим. Но в итоге он не справился с задачей, не уберег Шерлока. Покинул его в решающий момент, позволил выманить себя, оставив друга на милость Мориарти, который каким-то образом заставил его совершить самоубийство. Не поднимая головы с колен, Джон сильно зажмурился. Возможно, он заслужил пребывание здесь. В конечном счете, преступление, которое он совершил, куда страшнее того, за которое его осудили. Впрочем, он бы предпочел умереть вместе с Шерлоком. Или, что лучше, умереть вместо него. Больше в тот вечер Джон не пошевелился ни разу. Когда через два часа во время вечернего обхода тюремный офицер заглянул в камеру, Джон сидел всё в той же позе. В этой же позе он оставался и через час, когда погасили освещение и всё погрузилось в полную темноту. Примечания переводчика: * Наше не очень звучное «автозак» в оригинале выглядит куда интереснее: «sweat box». ** В английском языке сленговое название тюрьмы (а иногда и полицейского участка) «nick». *** Если кто-то еще не видел иллюстрации к первой главе (ссылки появились уже после того, как большая часть читателей ознакомилась с шестой главой), милости просим в шапку за ссылками.