Невиновный (An Innocent Man)

Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце. «Притч. 13:12»*

Март 2012 Небо было непривычно ясным, чистым, ослепительно-синим. Солнце стояло в самом зените, горячее и яркое. Джон знал, что совсем скоро его волосы выгорят почти добела. Он снова откинулся в лодке, прикрыл глаза и позволил солнечным лучам окутать его своим теплом. Из-за жары он чувствовал сонливость и, повернув лицо к источнику света и положив удочку на обтянутое голубыми джинсами бедро, довольно вздохнул, позволив правой руке свободно свеситься с края лодки так, чтобы пальцы могли скользить по ледяной поверхности озера. Возможность на пару недель сбежать от своей сложной, проблемной семьи в Шотландию к деду по материнской линии была для Джона самым желанным событием летних каникул. Когда Гарри исполнилось пятнадцать, она отказалась сопровождать младшего брата в этих поездках, заявив, что две недели рыбалки и хождения по горам в компании старика — невыносимо унылое времяпрепровождение; так что дед оказался в полном распоряжении Джона, что более чем устраивало их обоих. Доктор на пенсии, Хэмиш МакЛин продолжал жить в маленьком городке, в котором вырос. Это место мало привлекало Гарри, зато предоставляло Джону неисчерпаемые возможности для его мальчишеских приключений. Дедушка никогда не пил и не был груб, никогда не кричал на Джона и не бил его. Этот невысокий, сильный, плотно сложенный мужчина с темно-синими глазами никогда не уставал от общения с младшим внуком и терпеливо обучал его самым различным вещам. Будучи столь же схожи характерами, как и внешностью, они идеально подходили друг другу. Джон смаковал каждый день, проведенный вместе: ходили ли они в дальние прогулки по окрестностям в компании дедушкиной черно-белой колли по кличке Джесс, играли ли в шахматы, сидя в старомодно обставленной кухне, читали ли возле угольной печки в гостиной или же рыбачили на озере. Впрочем, обычно бывало не так жарко. Джон слегка нахмурился. — Можешь открыть глаза, приятель, — произнес дедушка. Тепло. Нет, не тепло — жарко. Очень, очень жарко. — Джон? Пожалуйста, открой глаза. «Деда, еще минуточку», — хотел сказать Джон, но обнаружил, что у него едва хватает сил ответить. Язык казался странно распухшим, а горло саднило. Чьи-то загрубевшие пальцы несколько раз шлепнули его по щеке, не слишком сильно, но достаточно настойчиво, давая понять, что их владельца лучше не игнорировать. — Давай, дружочек, посмотри на меня. После недолгой борьбы Джон всё же смог разлепить веки. Живые, с беспокойством смотрящие на него глаза, были не тёмными, а светло-синими, а точёные, ястребиные черты величавого седого мужчины, склонившегося над ним, явно не принадлежали его деду. В вялых мыслях Джона медленно всплыло имя: Белл. Джозеф Белл. Джон поднял взгляд и увидел более молодого мужчину, стоящего позади доктора и выглядывающего из-за его плеча, темноволосого, с тревогой на лице. Он был одет в униформу: черные брюки, белая рубашка с нашивками на плечах, галстук, кепка — униформа тюремного офицера? Джон повернул голову и увидел маленький, обшарпанный, неприметный стол на расстоянии, едва превышающем длину руки. На столе стоял крошечный чайник, лежали несколько его книг и журналов, бумага и ручки, которые дала ему миссис Хадсон, когда он впервые прибыл в… Тюрьму. Он в тюрьме. Дедушка мертв, и Шерлок мертв, а Бейкер-стрит, хотя и не так далека, как Шотландия, с тем же успехом могла бы находиться за сотни световых лет, потому что Джон пойман, заперт, он в заключении. Остатки сна улетучились прочь, и грудь, сбивая и без того затрудненное дыхание, с новой силой сдавило черное, непроглядное отчаяние, поселившееся в нем с самого момента прибытия сюда шесть недель назад. Джон снова обессилено закрыл глаза. Слегка вздрогнул, когда что-то холодное скользнуло ему в ухо. Послышался резкий щелчок — градусник? — Тридцать девять и семь, — произнес над ним хрипловатый голос с шотландским акцентом («Как у дедушки», — вяло подумалось Джону). В нем сквозило раздражение. — Какого черта вы не позвали меня раньше? Второй голос, нервный, ответил, защищаясь: — Потому что я не знал! Никто не знал, он ни разу не пожаловался и никому ничего не сказал! Прохладная рука легла на основание шеи. — Как думаешь, дружочек, ты сможешь сесть? Не потрудившись открыть глаза, Джон покачал головой. На периферии начала разливаться темнота, и он, внутренне шагнув навстречу, с радостью нырнул в нее. Где-то вдалеке вновь звучал голос с шотландским акцентом («… медицинский центр… не может идти… нужна каталка…»), порождая в голове горькие мысли: «Да какая разница? Моя жизнь окончена… Почему бы вам просто не оставить меня в покое?» Джон позволил себе соскользнуть в благословенную темноту, в которой не было места замкам и решеткам. Будь его воля, он бы никогда не выныривал обратно.

***

Но это от него не зависело. Джон проснулся. Он чувствовал себя истощенным, всё болело, хотелось пить, а еще он отчаянно нуждался в зубной щетке, но голова была ясная, и жар спал. К тому же лежать было куда удобнее, чем обычно позволяла его узкая койка, и, заинтригованный, Джон открыл глаза. Он сразу понял, что находится в тюремном лазарете, а, точнее, в небольшой палате, рассчитанной на четыре кровати. Перегородки между ними отсутствовали. Всё вокруг: стены, плитка на полу, постельное белье — сияли белизной. Посмотрев вниз, Джон заметил в правой руке иглу капельницы; посмотрев вверх — стойку с закрепленным на ней лекарством. «Значит, обезвоживание», — подумал он. Джон попытался осторожно сесть, чтобы прочитать записи в своей карте, но это оказалось сложнее, чем он ожидал. — Осторожнее, дружок. Лучше всё делать постепенно, — произнес хрипловатый голос с легким акцентом. Джон прекратил попытки и поднял взгляд. По узкому проходу к нему приближался Джозеф Белл. Это был высокий мужчина шестидесяти с чем-то лет, одетый в белый лабораторный халат, с седыми волосами, живыми, умными голубыми глазами, острыми чертами лица и решительным ртом, придававшим ему вид, будто он вот-вот рассмеется или рассердится, а, может, и всё сразу. — Доктор Белл, — немного сипло произнес Джон. — Доктор Ватсон, — ответил тот, вновь поразив Джона этим проявлением профессиональной солидарности. — Я вижу, Вы слегка ожили? — Он налил в бумажный стаканчик воды из стоящего на прикроватной тумбочке графина, просунул ладонь под шею Джону, помогая слегка приподняться, и поднес стакан к его губам. — Как долго я пробыл здесь? — спросил Джон, с удовольствием напившись и вновь удобно устроившись на подушках. — Со вчерашнего дня, с половины шестого… Сейчас как раз стукнуло три, — добавил Белл, посмотрев на часы. — Почти всё это время ты спал. Пожалуй, это даже к лучшему. — Грипп? — спросил Джон, протягивая стаканчик Беллу, чтобы тот вновь его наполнил. — Именно. Когда ты не встал с постели и не ответил на вопросы офицера, открывшего перед ужином твою камеру, он послал за мной. Температура была опасно высокой, наблюдалось сильное обезвоживание. Я поместил тебя сюда, чтобы иметь возможность присматривать за тобой, поставить капельницу, дать противовирусные и жаропонижающие препараты. Я дождался, пока температура начнет спадать, и лишь потом оставил тебя на попечение ночной смены. У нас определенно гуляет грипп. Но тебя, похоже, приложило особенно сильно. Не возражаешь, если я взгляну? — еще в процессе разговора Белл начал согревать стетоскоп. — Без проблем, — отозвался Джон, растерявшийся как от его доброты, так и от проявления в свой адрес простого человеческого уважения — к заключенным здесь обычно обращались «иди сюда» и «сделай это» и почти никогда не называли по имени. Белл измерил давление, послушал сердце и легкие, посветил фонариком в глаза и уши. В последнюю очередь измерил температуру, которая уже вернулась в норму — этим утром лихорадка, наконец, отступила. — Намного лучше, — одобрительно сказал он. — Отправлю дежурного офицера в столовую за бульоном, желе и соком. Тебе нужна легкая пища и много жидкости, впрочем, ты и сам всё знаешь. Голоден? Вообще-то есть Джон не хотел, но всё же ощущал пустоту в желудке. — Думаю, можно подкрепиться, — признал он. — Замечательно, — ответил Белл. Он ненадолго вышел, чтобы дать поручение охраннику, но вскоре, к удивлению Джона, вернулся и, придвинув стул, сел у его кровати. — Я, конечно, поставил тебе физраствор, но этот пакет скоро кончится. Тем не менее, я оставлю тебя здесь еще на одну ночь. Впрочем, не вижу причин, почему бы утром тебе не вернуться в свою комнату. «Комнату», — с горечью подумал Джон, с невольной дрожью вспоминая свою мрачную тесную камеру. Белл бросил на него острый взгляд. — Озноб? — спросил он. — Что? А, нет, я… в порядке. Всё хорошо. Да. Вместо ответа Белл проницательно посмотрел на него, чем внезапно и болезненно напомнил Джону Шерлока. — Пропустили прививку от гриппа в этом году, а, доктор? Джон приподнял бровь. — Вы можете звать меня Джон… Я ведь больше не занимаюсь медициной, — медленно произнес он. — И да, этой осенью я пропустил прививку… Обычно делаю, но я был под арестом, и… в общем, это не входило в список моих приоритетов. — Не бывает бывших врачей, — возразил Белл. — Должен сказать, доктор, я удивлен, что Вы позволили зайти симптомам так далеко. Вы же не могли не понимать, что происходит. — Он отчитывал Джона, как учитель нерадивого студента или отец сына — не резко, но с упреком, будто ожидал от него большего, а тот подвёл. — Нет… Не то чтобы я на самом деле осознавал, — честно признался Джон. Он не знал, как объяснить этому человеку, что за последние шесть недель, показавшихся ему шестью годами, он всё время находился словно в тумане, депрессия обступила его так плотно, что симптомы гриппа, выраженные вялостью и повышенной болевой чувствительностью, он списал на мрачное состояние рассудка. Белл продолжал, прищурившись, смотреть на него. Таким обнаженным под чужим взглядом Джон не чувствовал себя с тех пор, как… в общем, со времён Шерлока. Как всегда, подобная мысль сопровождалась вспышкой боли в груди. Он отметил, что лицо по привычке принимает натянутое нечитаемое выражение. Внезапно Белл заговорил. — Ты намеренно проигнорировал ухудшение симптомов. Почему? Что не так, дружок? Выдернутый из размышлений о Шерлоке, Джон с недоумением уставился на собеседника. Он что, серьезно? — А я должен радоваться? — спросил он резко. — Я что, на ярмарке? Неожиданно им овладела злость. — Меня приговорили к десяти годам за преступление, которого я не совершал, — сказал он холодно. — Весьма вероятно, что я больше никогда не смогу работать врачом, даже если мне позволят восстановить лицензию; когда я выйду отсюда, я ни черта не буду смыслить в новом оборудовании и лекарствах, а если бы и разбирался в этом, какая больница согласится нанять бывшего заключенного, кто пойдет к такому врачу? Моей карьере конец. Когда меня освободят, мне будет ближе к пятидесяти, а это значит, что с мечтами о жене и семье так же можно распрощаться, и несколько месяцев назад лучший друг на моих глазах шагнул с крыши. Вот что со мной не так, раз уж Вы спросили. В горле першило. Джон с удивлением подумал, могла ли болезнь вытащить на поверхность столь тщательно скрываемые эмоции. Потому что сейчас он чувствовал себя избитым, израненным и готовым бунтовать. Вместо того, чтобы заставить себя успокоиться, он процедил: — И не могли бы Вы перестать называть меня дружочком? Мне уже почти сорок; я был солдатом, офицером военно-медицинской службы**, хирургом-травматологом, пока не получил ранение в плечо и не был признан негодным для обеих профессий. Я не нуждаюсь в покровительстве, ни в Вашем, ни в чьем-либо еще. Его тошнило, слегка кружилась голова, да еще с новой силой накатило ощущение, что он полностью утратил контроль над собственной жизнью, — всё это выводило его из себя. Тяжело дыша, Джон смотрел на собеседника, вольного покинуть эти проклятые стены в любой момент, стоит только пожелать. И он еще умудряется задавать ему такие дурацкие, прямо-таки идиотские вопросы! Белл, не дрогнув, выдержал взгляд Джона. — Думаю, тебе придется меня простить, — резко сказал он спустя несколько минут. — Полагаю, у меня есть две причины думать, что знаю тебя. Я знал твоего деда. Это раз. И мой сын всегда был очень высокого мнения о тебе. — Что? — только и смог произнести сбитый с толку Джон. — Хэмиш МакЛин был твоим дедом, так? Джон уставился на собеседника, раскрыв рот. — Откуда Вы… — Я преподавал в университете Эдинбурга, — просто ответил Белл. — В ту зиму твоего деда пригласили читать цикл лекций. Твой дед был одаренным врачом, у него стоило многому поучиться, к тому же он обладал удивительным опытом работы военным медиком во время Второй Мировой… впоследствии им же весьма увлекательно описанным, — Белл слегка улыбнулся. — И он очень гордился своим внуком, который на тот момент учился в больнице святого Варфоломея в Лондоне и был серьезно настроен пойти по стопам деда и стать военным врачом. Он наполнил стакан водой и протянул его Джону, которому всё же удалось немного приподняться. Джон выпил его залпом и снова ошарашено уставился на Белла. — Но откуда Вы знаете, что я его внук? Ведь меня зовут… — Он называл тебя по имени, — мягко перебил Белл. И после небольшой паузы, впервые за время разговора отводя взгляд, медленно произнес, — я сложил два и два, когда мой сын Бенджамин говорил о тебе… Он очень тебя уважал. Джон моргнул. Его сын? Бенджамин Белл… Ох. Теперь, зная о родстве между ними, Джон понял, от кого Бен, жизнерадостный молодой медик, с которым он был совсем недолго знаком в Афганистане, унаследовал эти живые голубые глаза. Джон тяжело сглотнул. — Очень сожалею о Вашей потере, — произнес он официальным тоном. — Я не работал с Беном напрямую, но тех нескольких случаев, когда мы пересекались, хватило, чтобы понять, что он хороший человек… хороший солдат и превосходный врач. Он был… слишком молод. — Голос Джона сорвался, когда он на мгновение погрузился в воспоминания. Белл сидел, всё так же отвернувшись. — Ну, что ж… — через мгновение он справился с собой и вновь посмотрел на Джона. — Будь что будет, — сказал он торопливо, — но сейчас я забочусь о пациенте. Я знаю, что жизнь тебя потрепала. И даже слишком, — поспешно добавил Белл, увидев, как Джон скривил губы. — Но это не обязательно конец. — Разве? — устало спросил Джон, откидываясь на подушки. Его собственное поведение вызывало у него удивление и даже легкое отвращение. Являясь, как правило, воплощенным образцом сдержанности, сейчас он позволил себе показать слабость перед фактически незнакомым ему человеком. (Вероятно, причина была в лихорадке, снизившей его защитный барьер, или в сочувствии к Беллу, потерявшему единственного ребенка, или в их знакомстве с дедом, — а может, всё сразу.) — Я признаю, ситуация тяжелая, — мягко сказал Белл. — Но возможно, она продлится не так долго, как ты того боишься. И ты всё еще можешь приносить пользу. Приносить пользу. В глубине души именно этого Джон всегда хотел, чтобы оправдать свое присутствие в этом мире — он хотел быть полезным людям, поэтому стал врачом; хотел быть полезным своей стране, поэтому стал солдатом. Какое-то время — совсем недолгое — он надеялся, что был полезен Шерлоку — великому человеку, воплощавшему б0льшее, чем сам Джон надеялся когда-либо достичь. — Как? — спросил Джон в потолок. На мгновение он почти забыл, что находится не один. — Как я могу быть хоть кому-то полезен, если заперт минимум двадцать один час в сутки, если я не могу заниматься медициной или помогать… — он собирался сказать «помогать Шерлоку», но остановился, будучи не готовым произнести это вслух. — Ты по-прежнему можешь читать и образовываться, — твердо заявил Белл. — Ты можешь продолжать писать, пусть и не в своем блоге. И ты можешь найти множество способов помочь здешним людям. Джон закрыл глаза и ничего не ответил. — Если надо, дружок, я могу прописать какие-нибудь антидепрессанты или что-то, что поможет со сном, если возникнут проблемы, — продолжил Белл. — Но ты врач и прекрасно понимаешь, что забота о себе способна повлиять на твою психику. Начни нормально питаться — ты определенно худее, чем когда попал сюда, и я знаю, что дело не только в гриппе. Выходи во двор при каждом удобном случае. Занимайся в спортзале. Джон открыл глаза и посмотрел на Белла. — Почему Вы так беспокоитесь обо мне? — спросил он с любопытством. — Через Вас, должно быть, прошли тысячи заключенных***, вроде меня. Белл улыбнулся. — Ты прав. Но я могу узнать человека, готового бороться, когда вижу его. Прежде, чем кто-либо из них успел сказать что-то еще, вошел дежурный с подносом, полным еды. — А, спасибо, Фрэнк, — беззаботно произнес Белл, поднимаясь со стула и подходя к кровати, чтобы помочь Джону сесть. Затем забрал поднос у дежурного и поставил его на колени Джону. — Ешь, дружок, — ободряюще сказал он. — Затем постарайся немного поспать. Мы еще поговорим, позднее. Белл коротким жестом коснулся плеча Джона, развернулся и покинул палату. Джон поднял ложку и посмотрел на бульон. Он удивился, почувствовав настоящий голод, впервые за всё время пребывания здесь, и, прежде, чем приняться за еду, покрошил в тарелку крекер. Он не стал лгать себе, будто слова пожилого доктора зажгли в нем искру новой жизни. Джон по-прежнему чувствовал себя эмоционально подавленным, и ободряющим речам было не под силу развеять его уныние. Но он с изумлением понял, что ему нравится Белл. Этот человек своими спокойными манерами и прагматичным, ясным взглядом на вещи очень напоминал деда. Это не обязательно конец. Джон не знал, сможет ли наладить здесь какое-то подобие жизни, но пришел к выводу, что стоит принять совет Белла и хотя бы попытаться. В конце концов, не то, чтобы ему было еще чем заняться. Примечания переводчика: * «Книга притчей Соломоновых» ** Собственно, именно так и расшифровывается надпись RAMC на кружке Джона — «Royal Army Medical Corps» («Военно-медицинская служба Королевской армии») *** автор использует слэнговое слово «lag» — преступник, заключенный, бывший заключенный; время, проведенное в тюрьме.